Яков Наерман: Мамино Авину Малкейну

Первый — исполнительское прослушивание — она прошла, спев романс и украинскую песенку. Смотрели, правда, на неё с лёгким недоумением: вместо торжественного «оперного» платья — в единственном ситцевом сарафанчике. В нём же она пришла и на второй тур.

Яков Наерман

МАМИНО АВИНУ МАЛКЕЙНУ

«И сладки, как в полдень пасеки,
Как из детства голоса —
Твои руки, твои песенки,
Твои — вечные глаза!»

Булат Окуджава

Авину Малкейну

Недавно в нашем захолустном Rancho Peñasquitos поселился раввин с семьёй и открыл у себя дома ортодоксальную синагогу. Он оказался человеком интересным, знающим и остроумным, и мы сдружились. Так уж сложилось, что я не молюсь, и раввин вскоре тактично прекратил попытки привлечь меня к своим богослужениям и прочим религиозным мероприятиям. Но однажды он позвонил мне и откровенно попросил:

— Яков, я нечасто прошу, но у меня на Йом-Кипур (Судный день) может не хватить одного мужчины для миньяна. (По правилам иудаизма для некоторых молитв необходимо присутствие не менее десяти мужчин — это и называется миньян.) Ты мог бы, в порядке исключения, прийти к нам на службу?

Я не мог отказать — и в 10 утра был у него.

Полотняные навесы, складные стулья, столы с разложенными молитвенниками, простенький Арон Кодеш (шкафчик для хранения свитков Торы) и натянутый поперёк тюль превратили его дворик в симпатичную «полевую» синагогу. Я действительно был десятым мужчиной — и, честно говоря, давно не помню, чтобы моему появлению так радовались.

После небольшого, но внушительного вступительного слова Йехиэля все (кроме меня) дружно начали молиться. Занять себя мне было решительно нечем: телефоном пользоваться в Судный день нельзя, книги я с собой не взял, а подремать не удавалось — каждые несколько минут приходилось вставать. Поэтому я последовал мудрости «расслабься и получай удовольствие» и постепенно погрузился в медитацию. Звуки молитв, большинство из которых не просто читались, а распевались на полузабытые мелодии, обволакивали и уносили в воспоминания детства — туда, где под похожие напевы молились в доме у моего деда. У Йехиэля, его детей и большинства молящихся был отменный слух. Я забылся в нирване.

Вдруг я очнулся, почувствовав на себе одобряюще-удивлённые взгляды окружающих. Как оказалось, я начал громко подпевать знакомые с детства слова «Авину Малкейну». И тут 12-летний сын Йехиэля, которого тоже зовут Яков, громко запел в идеальную терцию. Мужчины сбавили силу голоса, и чистейшее мелодичное сопрано заполнило дворик. И я тут же вспомнил, как эту же мелодию пела моя мама.

Мы любили петь на наших семейных сборищах — в основном на русском, иногда на идише. И хотя «Авину Малкейну» официально исполняется всего раз в году, на Йом-Кипур, именно ею мы всегда заканчивали наши семейные «спевки». Обычно, когда все уже посматривали на часы и было понятно, что пора расходиться, мамин дядя Петя поворачивался к ней и говорил:

— А теперь давай, Бусенька, нашу любимую.

И мама тихонько начинала, прибавляя силу голоса с каждой нотой. Да простят меня поклонники Барбры Стрейзанд, которая замечательно исполнила эту старинную мелодию, — но ни спазма в груди, ни наворачивающихся слёз её пение у меня не вызывало. А мамино пение — всегда. (Хотя, конечно, я очень необъективен.)

Через несколько минут к её сопрано постепенно присоединялись мужские голоса, уступая место голосу одессита Миши Ройзмана, который своим мягким тенором несколько минут выводил рулады, удававшиеся только ему. Потом вступала мама в терцию, и пару куплетов они пели вдвоём. А затем подключались все — и заканчивали уже в унисон. После такого пения ни говорить, ни петь уже не хотелось — все молча расходились по домам.

Песни в радости и горе

Когда после войны, в 1947 году, мама вернулась в Москву, у неё не было сомнений, куда идти учиться: она хотела петь. А где училась её любимая певица Надежда Обухова? В Московской консерватории. Туда мама и подала документы. Откуда девочке из Крыжополя было знать, что для поступления в консерваторию нужно сначала окончить музыкальную школу и училище, и что на вокальный класс конкурс составлял более двухсот человек на место?

Вступительные экзамены состояли из трёх туров.

Первый — исполнительское прослушивание — она прошла, спев романс и украинскую песенку. Смотрели, правда, на неё с лёгким недоумением: вместо торжественного «оперного» платья — в единственном ситцевом сарафанчике. В нём же она пришла и на второй тур.

На втором туре проверялись музыкально-теоретические знания. Абитуриенту предлагали петь с листа — а нот мама никогда в жизни не видела. Она повертела партитуру в руках, поняла трагикомичность ситуации и, сквозь слёзы, выдохнула:

— Извините, я не знала, что надо знать ноты… — и пошла к выходу.

Сзади раздался сдерживаемый смех.

И вдруг, уже в дверях, её остановил мужской громкий голос:

— Девушка, вернитесь, пожалуйста!

Она обернулась с недоверием. Голос принадлежал невысокому мужчине в толстых очках и с гладко зачёсанными назад волосами. Обращался он действительно к ней. Смешки сразу затихли, и все члены комиссии с не меньшим интересом, чем сама абитуриентка, ждали продолжения. Позже она узнала, что это был Александр Васильевич Свешников — декан дирижёрско-хорового факультета, лауреат Сталинской премии, руководитель Государственного хора русской песни (впоследствии — хора имени А. В. Свешникова).

— Коллеги, — сказал он, — я слышал, как поёт эта Золушка на первом туре. Это то, что мы называем «голос, данный Богом». Нотам мы её научим за несколько месяцев. Давайте лучше проверим, какой у неё слух.

Он подошёл к роялю и повернулся к маме:

— Я сыграю несколько аккордов, а вы попробуйте пропеть звуки этих аккордов по отдельности. Вот так.

Он извлёк трезвучие и пропел: «ля — ля — ля».

— Понятно?

Он играл сначала трезвучия, затем четырёхзвучия. Мама их пропевала.

— А можете сверху вниз? — спросил он.

Она справилась и с этим.

— Прекрасно, спасибо! — сказал Свешников. — Видите, у девочки не просто абсолютный слух, а абсолютный интервальный. И заметьте — она никогда этого раньше не делала. То, что она освоит сольфеджио и чтение с листа, у меня сомнений не вызывает. А теперь послушайте, как она поёт.

Он остался за роялем.

— Что вы хотите спеть? Только не а капелла, как в первом туре, а под мой аккомпанемент.

— А «Желание» Шопена вы можете сыграть? — робко спросила она.

Все улыбнулись.

— Я попробую.

Он заиграл, и мама запела:

«Если б я солнышком на небе сияла,
Я б для тебя, мой друг, только и блистала…»

Когда она закончила, комиссия зааплодировала.

— Ну что, коллеги, ещё вопросы есть? — спросил Свешников.

Так она прошла в третий тур и, казалось, должна была стать студенткой Московской консерватории.

Но последний акт этой сказки о Золушке не состоялся. В день третьего тура мама лежала без сознания с сыпным тифом и температурой 41,5. Антибиотиков тогда не было, и от тифа многие умирали.

Через три недели болезнь отступила, но она временно оглохла. Ещё через несколько месяцев слух постепенно вернулся, но мама была слишком слаба — о пении речи уже не шло. Дед увидел в этом знак свыше. И когда спустя год она снова заговорила о карьере певицы, он был категорически против.

К тому же началась кампания по разоблачению «евреев-вредителей», и для Буси Шмульевны Гельман сценическая карьера оказалась невозможной.

Но петь она никогда не переставала. Сначала — в хоре, принося ноты и усердно занимаясь. А позже, став учительницей английского языка, сама организовала хор английской и американской песни. Аккомпаниатором был школьный учитель музыки, но сам хор был её детищем. Он стал известным: хор приглашали выступать, они ездили с концертами.

И уже здесь, в Америке, спустя много лет, со мной связалась одна из её бывших учениц, ставшая пианисткой. Она сказала, что именно мамин хор пробудил в ней любовь к песням и музыке.

Эпилог

Как я уже говорил, все наши семейные сборища всегда завершались пением. Мы пели народные и бардовские песни, эстраду… У папы тоже был замечательный голос. Его даже когда-то приглашали в ансамбль Лундстрема. Но он стеснялся и предпочитал петь только вместе с мамой.

По вечерам мы иногда садились, начинали с тихого напева, а потом переходили к нашему семейному репертуару. Когда я научился брать несколько аккордов на гитаре, стал подыгрывать. Это были наши самые счастливые часы.

Моим детям тоже кое-что из этого перепало, потому что уже здесь, в Америке, наши семейные спевки продолжались почти до самой смерти родителей.

Последние несколько лет у мамы была деменция. Когда она уже совсем перестала реагировать на нас, и мы с ней едва справлялись, её, как Holocaust Survivor, бесплатно приняли в привилегированный еврейский дом престарелых (обычно это стоит огромных денег). Уход там был действительно прекрасный, но она постепенно угасала…

И вот меня как-то осенило: я стал приносить ей стереонаушники с плеером и включал её любимые произведения. И тогда у неё загорались глаза. Она слушала. Иногда в глазах появлялись слёзы. Иногда она даже смеялась и тихонько подпевала. Передо мной снова была моя мама — та самая, певунья.

За месяц до смерти — а умерла она в начале ноября — в доме для престарелых отмечали Йом-Кипур. Всех желающих собрали в большой столовой. Пришёл кантор, начал нараспев читать молитвы. А потом запел «Авину Малкейну» — и вдруг, к моему полному изумлению, мама, которая уже несколько месяцев не произнесла ни слова, тоже запела. Сначала тихо, потом всё громче. Её удивительное сопрано звучало в терцию с тенором кантора, и она не пропустила ни одного слова.

Глаза её были абсолютно осмысленными: в последний раз она обращалась к своему Богу (С переводом и сокращением мне помог ChatGPT-5.0)

Авину Малкейну (Отец наш небесный, Царь наш) — грешны мы пред Тобою,
Авину Малкейну — к Тебе мы с мольбою.
Авину Малкейну — дай нам жить без раздора,
Авину Малкейну — чтоб не было в мире ни голода, ни мора.
Авину Малкейну — дай нам радость и тепло,
Авину Малкейну — пусть кончатся невзгоды и уменьшится зло.