Григорий Быстрицкий: Служили два товарища

Ночь прошла без происшествий, с рассветом заправились, позавтракали, дальше ничего, особо интересного не происходило. Ехали они по бесконечной Америке, стране автомобилистов. Все так ладно и удобно для водителей было устроено, все предусмотрено, неделями из-за руля можно не выходить. Но меняться на заправках приходилось: очень просто по таким дорогам и с такими вежливыми и разумными водителями управлять такой удобной машиной. Поэтому людям, привыкшим к жизни в постоянно стрессовых условиях, было трудно — клонило ко сну.

Григорий Быстрицкий

СЛУЖИЛИ ДВА ТОВАРИЩА

— Вот, служили мы с тобой нашему государству столько лет и к чему в результате пришли?

Шура закинул обе ноги на приборную панель, опустил спинку кожаного кресла и приготовился курить.

— К чему мы пришли? — Каперанг, не отрываясь от быстро летящего навстречу шоссе, вытащил из руки друга пачку «Мальборо». — Опять куришь? Сколько можно, клялся только вчера, что бросаешь… К чему пришли, к тому и пришли. Чего ты тут меланхолию разводишь?

Они вместе с детства. И родители дружили, и отцы почти одновременно вернулись с войны, только батя Каперанга из артиллерии с изувеченной ногой, а Шурин, летчик, почти что и не задетый вражеским боезапасом.

Потом, после школы, где во втором классе на линейке вместе услышали о смерти вождя, пути их разошлись. Каперанг, тогда еще Петя, осуществил давнюю мечту служить во флоте, а Шура, и тогда Шура, пошел по технической линии.

После перестройки, Каперанг вышел в отставку и вернулся к другу. Шура к тому времени проявил себя не только хорошим инженером, но и, что оказалось важнее, отличным бизнесменом. Он правильно организовал и провел приватизацию родного предприятия, и теперь вместе с единомышленниками они стали совладельцами компании с прогрессивным и перспективным направлением развития.

Каперанг, бывший подводник, нестандартно для такой службы высокий, плотный, капитальный, обстоятельный, не склонный шутить по мелочам, но с мрачным чувством юмора, в должности заместителя по общим вопросам стал для Шуры настоящей опорой.

Шура, официально Александр Герцевич, маленький, подвижный, фонтанирующий идеями, большая часть которых тут же забывалась, технарь с хорошим образованием и буйной фантазией, с прибытием моряка получил надежный тыл и демпфер всевозможных творчески-бизнесовых колебаний. Легкость в общении хоть с работягами, хоть с высокими чинами, способность шутить в самых серьезных ситуациях могли намекать на легкомысленность. Но знающие его люди убеждались, что это было совсем не так.

Сейчас они по делам фирмы путешествовали по США. Из Хьюстона до Сиэтла решили добираться на автомобиле, затем на самолете в Канаду. Машина была арендована самая большая, которая оказалась в рент-компании — такой уж у Шуры, который толком и водить-то не умел, был стиль. Зато все удобно, мощно, и спать сзади можно. Не американцы же какие, чтобы спать в скучных мотелях… Купили карту США, выбрали маршрут, прикинули — где-то в районе 4 тыс.км, и двинулись. Понятно, стартовал, да и до этого по городу все время рулил старший по технике, надежный Каперанг.

Поехали сначала на запад, по направлению Сан Антонио, потом свернули на север, поплутали по разным второстепенным дорогам, километров через двести, уже при луне выехали на хайвэй задолго до Темпла. Когда стало совсем монотонно, Каперанг решил смениться. За руль сел Шура.

Надо сказать, был он человеком необыкновенного мужества, но и осмотрительный в непривычных ситуациях. В непонятных технических условиях предусмотрительно не суетился, а наоборот становился неожиданно флегматичным и медлительным.

Сначала он обстоятельно подогнал кресло, потом зеркала, попробовал педали, затем покрутил зачем-то руль туда-сюда, как пилоты АН-2 перед стартом, наконец, прицепил ремень безопасности. Такая капитальная подготовка вселяла уверенность.

Потом запустил мотор и тронулся, вернее, произвел неожиданное и перегрузочное ускорение. Он, видимо, не рассчитал мощность американского автомобиля, не ожидая от такой махины подобной прыти. Тут же, не успев до конца отпустить правой ногой педаль акселератора, он левой срочно нажал на педаль тормоза. Каперанг, приготовившись на заднем сидении укладываться, в момент экстренного торможения слетел на пол:

— Ты чего, бл*дь, творишь? — завопил он из под сидений, — Стань на обочину!

Машина, дергаясь от робких и коротких страховочных торможений, медленно пришвартовалась.

— Ты зачем двумя ногами орудуешь?

— Так я первый раз на автоматике, — нашел оправдание Шура.

— А раньше ты потренироваться не мог? Около яхт-клуба была стоянка пустая сто на двести.

— Ты же мне не давал попробовать!

— А ты хоть раз попросил? Ведешь себя как гад е*учий, а еще начальник!

Это определение «гад е*учий» придумал не подводник. С таким лозунгом однажды жена Шуры рубила топором его красный пиджак, когда у нее зародились подозрения в антисемейной деятельности. В данном случае выражение послужило разрядкой и успокоением: «ничего страшного мол, сейчас научишься».

После недолгой тренировки, благо дорога была пустая, поехали правильно. Каперанг уже стал засыпать, когда снова остановились.

— Что случилось? — вскинулся морской волк.

— По-моему, мы не туда заехали.

— Как не туда? Тут по карте одна дорога.

— Был поворот направо, — обреченно сообщил Шура.

До рассудительного Каперанга дошло: основная трасса и съезды были одинаково обильно обозначены светоотражателями, которые в свете фар сбивали с толку непривычного к таким удобствам водителя.

— Езжай прямо.

На следующей развилке терпеливо объяснил:

— Видишь, на указателе написано «Exit»? Это выезд на местную дорожку, не обращай внимания. Нам надо на Темпл, потом на Абилин по дороге № 20. Так что дуй прямо и никуда не сворачивай.

Ночь прошла без происшествий, с рассветом заправились, позавтракали, дальше ничего, особо интересного не происходило. Ехали они по бесконечной Америке, стране автомобилистов. Все так ладно и удобно для водителей было устроено, все предусмотрено, неделями из-за руля можно не выходить. Но меняться на заправках приходилось: очень просто по таким дорогам и с такими вежливыми и разумными водителями управлять такой удобной машиной. Поэтому людям, привыкшим к жизни в постоянно стрессовых условиях, было трудно — клонило ко сну.

— Ну расскажи, какой-нибудь, самый опасный случай в твоей карьере, — Каперанг боялся заснуть за рулем.

Шура задумался. Столько опасного было, сразу и не упомнишь:

— Пожалуй, перетрухал я однажды по настоящему, когда с большого похмелья на вертолете МИ-6 летал.

Он не успел продолжить, заметили необычное поведение коров на огромном поле, отделенном от шоссе проволочным забором. Животные как по выстрелу стартового пистолета вдруг во всю прыть с разных сторон поля понеслись к джипу. Показался фермер, который установил, видимо, какую-то сирену со специальными сигналами. Как бы то ни было, коров приучили, и они организованно собирались на передвижной водопой.

— У нас людей так не организуешь, — мрачно заметил Каперанг, — ну, что ты остановился? Продолжай, про наше, про советское…

Рассказ был такой. Огромный грузовой вертолет в авиаотряде удалось выбить только в воскресенье. Накануне была гулянка, но Шуре пришлось лететь за людьми и аппаратурой километров за сто в заброшенный лагерь Гулага на бывшей стройке сталинского индустриального развития среди просторов лесотундры.

Перед запуском на аэродроме Шура уловил признаки неудовольствия экипажа. Ребята только вышли из отпусков, а их вот сразу, без раскачки в рейс отправляют.

Шура сразу завалился спать и проснулся, когда вертолет тяжело приноравливался приземлиться на плацу, где в страшные годы пересчитывали уголовных и политических зэков перед отправкой колоннами на работу. Сейчас человек пятнадцать подлежащих эвакуации в город ребят распластались на предметах, которые могли взлететь от бури беспощадно свистевших над головами лопастей одного из самых больших в мире вертолета.

Наконец, все успокоилось, летающий монстр прочно утвердился на плацу. Ребята сноровисто его загрузили и сами растворились в недрах огромного фюзеляжа. Но ненадолго. Командир критически оценил расстояние до ближайшего строения типа барак, который по приказу недальновидных сталинских холуев был построен в аккурат по курсу взлета с учетом встречного ветра.

Барак на пятьсот зэков был длинным, а МИ-6 это не та машина, которая может лавировать или взлетать вертикально. Поэтому всех пассажиров отправили бегом на открытое место в лесотундре, куда после тяжелого взлета вертолет подсядет, всех заберет и потом уже свободно и плавно с полной загрузкой взлетит против ветра почти самолетным манером.

Так все и вышло. Для ребят, сгрудившихся на открытой местности. А для Шуры, который поленился бегать по тундре, да еще после вчерашнего, при наблюдении из-за спин летчиков за трудным взлетом, в ожидании неминуемой катастрофы началась настоящая пытка паническим страхом.

Этот проклятый летающий сарай со страшным грохотом, свистом лопастей, поднимающих как торнадо в воздух все что легче тонны, оторвался от земли на метр и в таком положении стал усердно молотить на месте для некоторой выработки керосина. Наконец, он медленно двинулся по направлению к бараку. Высота не набиралась, пришлось добавить скорость, и вот барак уже полетел навстречу неотвратимо и обреченно.

Шура сжался до размера среднеазиатской дыни и перед утратой сознания успел заметить, как вертолет нечеловеческими усилиями командира все-таки сравнялся с крышей и на скорости снес колесами только её коньковую часть. Сталинские сатрапы свое жилье и клуб построили капитально. Над прочностью конструкции бараков они особо не задумывались, зэкам все равно помирать.

Даже сейчас, среди американского плодородия, Шура с ужасом припомнил тот сверхрисковый взлет в обрамлении тяжелого похмелья.

— Как у вас штатских все несерьезно. Даже опасности опереточные. Вот лучше меня послушай! Океанские глубины это тебе не на вертолетах по стройкам Гулага дефилировать.

Дальнейший рассказ Каперанга был впечатляющим.

— Я был тогда молодым лейтенантом и имел шанс на этом эпизоде службы и закончить свою карьеру.

— А как вообще с таким ростом ты в подводники попал, — перебил Шура.

— Я тогда был стройным и не таким рослым, к тому же был первым по гидроакустике. Не перебивай! — Каперанг подергал рулем в знак раздражения.

У них в подводной лодке при выработке топлива из внутренних цистерн необходимо образовавшиеся пустоты постепенно заполнять забортной водой. Находились в надводном положении, Петр дремал в офицерском отсеке. Матрос открыл клапан трубки заполнения цистерны и забыл про него.

Потом он оправдывался, что получил письмо от девушки, а еще перед службой провалился в ледяную воду. Выплыть то он выплыл, но хозяйство свое приморозил и в данный момент службы только это его и волновало.

А лодка тем временем погружалась. Вода в пустую внутреннюю цистерну подавалась с быстро возрастающим давлением. На десятиметровой глубине верхняя часть цистерны стала медленно выгибаться. Цистерна надувалась, как аэростат, а на её крышке стояла аккумуляторная батарея с четырьмя тоннами электролита в двухстах баках.

Над этой взрывоопасной конструкцией расположена палуба офицерского отсека, в которую батарея в итоге и уперлась. Все клеммы замкнулись на эту палубу, раздался страшный грохот, полетели искры, дым… В любую минуту электролит мог смешаться с морской водой, и ядовитый хлор попал бы во все отсеки.

Доктор, старший лейтенант Серегин, спокойно приподнял голову и по внутренней связи сонно объявил: «Аварийная тревога, пожар в первой аккумуляторной яме», после чего снова заснул. Таким ровным он оказался, потому что решил, будто проходят тренировки. Как офицер, по инструкции он объявил тревогу. Но как доктор, до конца не сообразил что к чему.

А в отсеке, заполненным дымом и гарью, было паническое настроение — все всё поняли. Мичман Бормотов экстренно отключал батарею от общей сети и не остановился даже когда зам, убегающий из аварийного отсека, сбил его с ног. Мичман знал, что иначе мог начаться пожар электродвигателя.

По команде командира с центрального поста лодка аварийно всплыла, батарея опустилась, и начался разбор с наказанием невиновных и награждением непричастных. Не стоило напоминать, что если бы погружение продолжилось еще немного, то лодка могла остановиться только у дна моря, через три километра. Могла не выдержать давления цистерна и лопнуть. От хлынувшей в отсек воды экипаж погиб бы сразу.

Шура представил безысходно замкнутое пространство внутри железного гроба:

— А ты что делал? Салага ведь, в штаны небось наложил?

— Представь себе, был почти спокоен. — Капитан зарулил на заправку, остановил машину. — Вот потом на мостике, когда лодка подныривала под океанскую волну и некоторое время так и шла под водой, а я на вахте пристегнут страховочной цепью, стою, вцепившись в поручень, булькаю, воздух кончается, а лодка все не выныривает, — вот тогда страшно. Позже, когда я вспоминал всю ту аварию с цистерной, понял во всех красках, как близко смерть прошла.

Ближе к ночи дорога была пустой. Изредка Шура обгонял большие фуры, на кабинах которых установлены огромные зеркала, антенны радио и масса разных лампочек по всему периметру. Дальнобойщики переговаривались на специальной частоте — это наши друзья знали из кинофильмов, и уже приняли приметную машину с хьюстонскими номерами в свою семью. Многих российский экипаж обгонял по нескольку раз, поскольку останавливался гораздо чаще, на заправках знакомились.

Задолго до очередного обгона дальнобойщики уже знали, кто приближается, приветствовали разными огнями и высовывали из боковых окон кулаки с поднятым большим пальцем. Именно с большим, а не средним.

Въехали в ночь. Никаких признаков контроля скорости не было заметно, и Шура держал около 100 миль/час. Проехали еще пару часов, постепенно стал нарастать свист шин на появившихся плавных поворотах дороги. Остановились на площадке, вышли и оказались в горах.

Множество звезд ярко блестело в чистом, прохладном воздухе. Было очень тихо. В лунном свете угадывались контуры гор. Оказалось, этому автомобилю было все равно, двигатель одинаково хорошо тянул на равнине и на подъеме. Поэтому даже опытный водитель не сразу догадался о смене ландшафта. Так они попали в горную часть Америки. Судя по карте и зареву, впереди был город Альбукерке…

После Денвера решили заехать в Аспен. Был полдень, до лыжного курорта двести миль, часа за три надо доехать, чтобы пару часов успеть покататься. Стояла чудная погода, солнце, прозрачный воздух, красивый лес на склонах. Дорога односторонняя в две полосы, встречная через широкую разделительную зону, засаженную кустами, почти и не видна. Потом впереди в расселинах показался снег.

На склоне ничего примечательного не случилось. Если не считать обнаженного по пояс Шуры, который начал носиться на прокатных горных лыжах по неширокому ледовому языку длиной около километра. Он быстро освоился на горе и с третьего подъема скатывался почти по прямой.

Публика состояла в основном из пожилых пар, которые сначала с некоторым восхищением посматривали на загадочного русского, что можно было угадать по громким и восторженным возгласам, но когда он набирал скорость, остальные катальщики жались ближе к скалам.

— Шура, кончай выделываться, — попросил Каперанг.

— Здорово здесь, чего не поноситься, — улыбался запыхавшийся спортсмен.

— Ты людей всех распугал. Они не очень уверены, что ты можешь вовремя остановиться, боятся, изуродуешь кого-нибудь. Я, кстати, тоже.

Покатались от души и поехали дальше. В Сиэтле попали в историю. Заблокировали около пляжа одежду с ключами и документами в автомобиле. Стали бегать в мокрых плавках вокруг в панике, минут через пятнадцать подъехал коп. Он оценил обстановку и быстро все решил путем телефонной консультации и нажатия где-то под машиной секретной кнопки. Из любопытства потом пытались найти эту спасительную кнопку, но безрезультатно.

***

Прошло несколько лет, и Каперанг засобирался на землю предков. Вернее, собирался он давно, обстоятельно изучал историю Израиля, очень сильно продвинулся в религиозном образовании и соблюдении некоторых обрядов, присвоил себе имя Перец. Шура попытался шутить, но был остановлен твердым объяснением, что «Перец» означает «прорывающийся».

Он убеждал и Шуру с семьей присоединиться, но того слишком многое держало в Москве.

— Я признаю переезд в Израиль только в твоем случае. Осознанный, подготовленный в религиозном смысле и необходимый, поскольку ты уже теперь без родины предков обойтись не можешь. Все остальное — колбасно-кондитерская эмиграция.

— А что плохого, когда переезжают секулярные евреи? Вливаются, становятся частью народа. — Возражал реб Перец, обросший вполне характерной седой бородкой.

— Ничего плохого, таких приехало большинство. Более того, без всякой подготовки они уже в аэропорту становятся гражданами, а некоторые и весьма нахальными и требовательными.

— Ну ты же, Александр Герцевич, не с потребительскими целями поедешь. Слава Богу, можешь не то что квартиру, целый особняк на берегу моря себе построить.

— Да могу-то я могу, но что делать мне в Израиле без таких как у тебя убежденной преданности истокам и глубины знаний? Изучать достопримечательности? Конечно надо! Но по времени это займет столько, сколько подробное знакомство с Эрмитажем. Ну, пусть еще с Пушкинским музеем в придачу. А дальше что? Сидеть на берегу моря в шезлонге и любоваться закатом?

Держит в Москве Шуру действительно многое: сам он на пенсии занялся драматургией, созданием Театрального журнала, художественными изданиями. Внуки завязаны на консерватории, театральной режиссуре, учебе в МГУ.

— Представляешь, — с плохо скрываемой гордостью делится Шура, — младший на филологическом написал работу по Толстому и Солженицыну. Название придумал засранец — «Бодался Болконский с дубом»!

— Вся эта культурная жизнь и в Израиле цветет не хуже. А кроме того, там свобода! Полная свобода демократии. — Добавил реб Перец с неожиданным для него пафосом.

— Свобода чего? — Не понял Шура.

Каперанг не стал повторять.

— Сейчас я тебе покажу настоящую, не израильскую демократию, — не дождался ответа Шура, — зайдем вот сюда, — показал на здание музыкального театра среди зелени, — здесь у меня приятель репетирует. А потом посидим в буфете. У них тут очень хороший буфет.

Репетиция симфонического оркестра началась минут за двадцать до условленного времени. Оркестр средний, сорок молодых ребят, выпускников консерваторий или даже студентов последних курсов. Дирижер — тоже молодой, но уже очень известный и современный, по первой специальности — скрипач, а по квалификации — виртуоз.

Музыканты, они только на концерте в черных костюмах и бабочках, в обычной жизни это обычные ребята, и на улице их можно узнать только по футлярам инструментов.

Сцена освещена, на ней расставлены стулья и пюпитры. Зрительный зал пуст, только на заднем ряду устроились Шура с Каперангом. Оркестранты оставляют у своих мест рюкзачки и ноты, расчехляют инструменты и начинают настраиваться и разыгрываться.

Здесь уже проявляются и особенности, и назначения, и свобода действий. Контрабасисты и виолончелисты остаются на своих местах, ребята с легкими инструментами расходятся по залу. Каждый проигрывает свои пассажи в своем темпе и в своих тональностях, и три любых инструмента создают разноголосицу.

Наиболее громкие, трубачи, стараются уйти в конец зала, к последним рядам, и из темноты пронзительные звуки трубы навевают воспоминания о ночных джунглях. Скрипачи могут разыгрываться почти рядом, и всегда удивительно, что слышат они только себя, нисколько не замечая соседей. И это при том, что они самые чуткие «слухачи» и могут различать четверть тона.

К началу репетиции зал и сцена постепенно заполняются, какофония неотвратимо нарастает, её создают почти уже все инструменты за исключением солистов, которые занимаются отдельно. Некоторой деликатностью отличаются ударные, пробуют свои силы вполголоса. Здесь нет доминирования, каждый занимается своим делом, не мешая другим.

К выходу дирижера это буйство звуков, беспорядочное для непосвященных, но очень осмысленное для каждого музыканта, достигает апофеоза. Дирижер, появляющийся из-за кулис в джинсах и футболочке, проходит к своему пульту, перелистывает партитуру, что-то там рассматривает, помечает. Потом он громко хлопает и наступает тишина.

Начинается работа. Здесь уже все, а каждый является профессионалом высшего класса, начинают играть согласовано и исполнять только свою партию. Не сразу получается, приходится останавливаться, повторять фрагмент и доводить его, а потом и все произведение до такой кондиции, от которой потом получают удовольствие зрители и удовлетворение музыканты.

Вероятно, в недрах оркестра существуют и противоречия, недовольства дирижером, а может и отдельные попытки заменить его. Со стороны этого не видно. Ему подчиняются беспрекословно, легкая полемика может быть в деталях трактовки или исполнения. Дирижер следует за композитором, музыканты следуют за дирижером. Демократия заканчивается с его появлением. При этом общая обстановка является творческой и свободной.

— Вот видишь, — шепчет Шура, — ЭТО есть настоящая демократия. Каждый индивидуально гений и никто не мешает ему таковым оставаться. Готовятся по своему плану и желанию. Но как только дирижер начинает, все подчиняются только ему. И заметь, никто не подает на него в суд за то, что он концертный фрак одевал при походе к теще. А, между прочим, в оркестре почти все евреи.

В буфете с ними немного посидел дирижер, потом убежал по своим делам. Они остались, молча поглаживая стенки коньячных рюмок.

— Может, останешься? — спрашивает Шура

— Может, вместе поедем? — в тон ему вторит реб Перец

— Мне будет не хватать тебя

— И мне.

***

Земная служба друзей неминуемо подходит к концу. Живут они теперь в разных странах, иногда встречаются, но больше общаются по скайпу.