Борис Неплох: Чужие

Наказание для непослушных было придумано на заседании ЦК РКП (б): высылка заграни­цу в соответствии со статьей 57 уголовного кодекса РСФСР — «борьба с Советской властью в момент особенно тяжелого положения последней».

Борис Неплох

ЧУЖИЕ

ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ ТОВАРИЩА ЗИНОВЬЕВА

У Златы Ионовны Лилиной, урожденной Бернштейн, партийная кличка Зина Левина, была походка тяжелая, как у мастерового; пенсне, в пальцах зажата папироса. И одевалась довольно странно: толстовка с красноармейским ремнем, какие-то невообразимые, кошачьего цвета чулки, монашеский платок на голове. Зав. Петроградского ГубОНО (отдел народного образования). Своего мужа, с которым почти двадцать лет вместе (и в Женеве, и в Кракове, и на Циммервальдской конференции, и в пломбированном вагоне на пути в Петроград), никогда не называла по имени, а только официально: «това­рищ Зиновьев». Он же тянулся к ласке и, вообще, к земным радостям.

В 1918 году Зиновьев завел комиссарские обеды в «Астории». На них пел Шаляпин, танцевала Карса­вина, а под управлением повара из Аничкова дворца, забытого в спешке отъезда в Крым, готовили «телятину по-аматерски» и «марешаль» из птицы.

Позднее обеды перемес­тились в Смольный. Там на лестнице у входа, два пулеметчика лёжа разглядывали приглашенных сквозь узенький прицел.

Максим Горький был на таком обеде однажды. Выпил стопку водки, а закуску от себя отодвинул. На Зиновьева посмотрел с брезгливым отчуждением.

Между Председателем Северной Коммуны и Буревестником Революции отношения складывались не лучшим образом.

Летом того же года Зиновьев сошелся с моложавой и еще привлекательной Сарой Равич, партийная кличка Ольга, проверенной чекисткой из комиссариата внутренних дел. Поселился с ней в пятикомнатном номере гостиницы «Астория». Расстались с Лилиной без упреков и обид. Крупская — старая подруга Златы — пыталась их примирить, но из этого ничего не вышло. Зиновьев стал появляться на рабочих собраниях вместе с Равич, и его синяя пролетарская блуза наконец-то приобре­ла вид отглаженный и аккуратный.

КУПОНЫ ДОМА ЛИТЕРАТОРОВ

Зимой 1919-го умирал от голода в своей нетопленой квартире на Надеждинской улице в Петербурге автор либретто к опере Чайковского «Мазепа», поэт и сочинитель антисемитских колонок в газете «Новое время» Виктор Петрович Буренин.

Мелкими шажками он передвигался по комнатам, звонил в колокольчик, который был уже не нужен — кухарка уехала в деревню. Иногда заходил дворник — принесет кипятку или сухарик. Появлялись пред­ставители новой власти. В кожанках, пахнущих февра­лем и паровозной топкой. Они что-то кричали, размахивали мандатами на желтой, некачественной бумаге, но Буренин их слушал в полуобмороке и только по-старчески втяги­вал щеки.

Прошла, отгремела слава публициста и литературного критика, о котором поэт Дмитрий Минаев сочинил эпиграмму:

«По Невскому бежит собака,
За ней Буренин тих и мил…
Городовой смотри, однако,
Чтоб он ее не укусил».

Помощь пришла вдруг, внезапно, откуда он ее и вовсе не ждал.

Абрам Евгеньевич Кауфман — редактор жур­нала «Вестник литературы» и председатель общества взаимопомощи литераторов и ученых настоял на совете общества о предоставлении Буренину комнаты в писа­тельском общежитии, дал продуктовые купоны, с бегущими по краям лозун­гами: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и «Кто не трудится, тот не ест», а в довершении всего стал еще печатать стихи престарелого автора за отдельный гонорар: хлеб ржаной и сахар.

570 петроградских писателей и ученых смогли пережить зиму и голод 19-го, благодаря продуктовым купонам Дома литераторов. Но в дни революционной смуты подстерегала не только смерть от истощения.

В первых числах сентября был арестован академик С.Ф. Ольденбург — востоковед, директор Азиатского музея. Припомнили, что он был министром просвещения у Керенского. За Ольденбургом последовал еще десяток профессоров и литераторов, входивших когда-то в списки кадетской партии. Среди них — А. С. Изгоев (Ланде), С.К. Булич, М.Я. Пергамент.

На правлении писательского дома было решено отправить депутацию в Москву. К Ленину. Для ходатайства об освобождении арестованных. Поехали А.Е. Кауфман, Ф.Д. Батюшков и Л.М. Клячко. Ленина они не застали — он был в отпуске, но встречались с Луначарским и Каменевым.

Одновременно в Петрограде не прекращали хлопоты М. Горький и оставшиеся члены правле­ния Дома литераторов Н.С. Гумилев, А.В. Амфи­театров, Б.О. Харитон, В.Б. Петрищев, Н.М. Волковысский.

11 сентября 1919 года Ленин впервые после отпуска появился на засе­дании ЦК РКП (б). Через четыре дня он напишет Горькому:

«…мы решили в цека назначить Каменева и Бухарина для проверки ареста буржуазных интел­лигентов околокадетского типа и освобождения кого можно. Ибо для нас ясно, что и тут ошибки были. Ясно и то, что, в общем, мера ареста кадетской (и околокадетской) публики была необходима и пра­вильна».

На этот раз профессорам и писателям вышло поми­лование.

«ДИКТАТУРА, ГДЕ ТВОЙ ХЛЫСТ?!»

Октябрь внес в жизнь России не только новую обрядность и уклад. На заседании кафедры в Петроградском университете 20 декабря 1921 года молодой профессор Питирим Сорокин привел цифры резкого сниже­ния рождаемости, снижения общей жизнеспособности младенцев. Согласно получен­ной им статистики, каждый восьмой ребенок отставал в развитии — умственном или физическом.

Сорокин развернул на доске диаграмму, напоминающую военно-тактическую карту. Красные молнии указывали на рост заболеваемости. Узкие, надстроенные клетками, прямоугольники означали тиф, туберкулез, цингу, сифилис.

— Я утверждаю, что это — деградация в качественном отношении, — заявил Сорокин. — Погибли элементы наилучшие по своим биологическим и интеллектуальным свойствам. Остается второстепенный человеческий материал, то есть произошел отбор «шиворот-навыворот».

Доклад был удостоен сочувственных хлопков. Самые смелые подходили, чтобы пожать руку.

У Питирима Сорокина — эсера, если не с боевым то уж во всяком случае с теоретичес­ким стажем, знакомца Керен­ского и Бориса Савинкова, были друзья в ЧК, они и предупредили о готовящемся аресте.

Ночью, в надвинутой на глаза шапке, с чужими доку­ментами, Сорокин отправился из Петрограда в Москву, где жил по законам конспирации, усвоенным еще в юности. Ночевал у надежных знакомых, днем на улицу почти не выхо­дил. Из удовольствий позволял себе редкие посещения писа­тельских книжных лавок.

На Тверской, возле гу­бернаторского дома, размещался магазин «Содружество писате­лей». Маленький, уютный, с самоваром и чистой скатертью. За прилавком — сами поэты и романисты; с четырех до семи Юлий Исаевич Айхенвальд — литературный критик и застен­чивый эрудит.

— Читали, что обо мне Троцкий написал в «Извести­ях»? — спросил он у Сорокина.

Статья Троцкого называлась «Диктатура, где твой хлыст!» и была ответом на публикацию Айхенвальда в журнале «Запис­ки мечтателей» — критик сравнивал расстрелянного Гумилева с Андрэ Шенье, погибшим от революционной гильотины.

— Не боитесь? — спросил петроградец.

— Не боюсь, — ответил тихий, не способный на пафос еврей. — Юпитер сердится — значит я попал в точку.

Вот краткий писательский мартиролог от 1921 года: умер Блок, погиб в застенках ЧК Гумилев, эмигрировали Ремизов и Амфитеатров, в казанскую ссылку отправился Осоргин…

Ссылка была недолгой — вроде предупреждения. И уже весной следующего года Михаил Андреевич Осоргин вместе со своим приятелем — философом Н.А. Бердяевым попытались укрыться от настойчивого и недружелюбного внимания властей в деревне Барвиха, на берегу Москва-реки.

Бердяев писал свое, ставшее потом знаменитым, «Новое Средневековье», Осоргин выстраивал сюжетную линию бытового романа.

Под верандой бродили индюки, похожие на представителей новой власти. Они ворчали, раздувая кожаные пупырчатые мешки.

За Бердяевым приехали в июле. Он несколько раз показал чекистам свой розовато-бледный язык. Так у него всегда было во время нервного тика. Связав веревкой, Бердяева увезли в маленьком грузовике на Лубянку. Было место и для Осоргина, но он ушел в лес, по ягоды, и его доставили позже.

Рядом с главным зданием московской ЧК стоял одноэтажный флигель, в котором до революции распо­лагался архив Страхового общества. В 19-ом здание приспособили под камеры смертников. Расстрелянных увозили в Лефортовский морг.

Здесь для острастки и разместили московскую интеллигенцию, вредную для режима. В одной камере с Бердяевым оказались Ю.И. Айхенвальд, историк А.А. Кизеветтер , маститый профессор Б.И. Ясинский. В соседних — бывший ректор Московского университета Павлов, лейб-хирург Федоров, издатель «Русских ведомостей» Розенберг, философы из «бердяевского кружка» — Франк и Ильин. Иван Ильин — сегодня любимый философ Кремля — был приговорен сначала к расстрелу, но потом к высылке за то, что назвал советскую власть «исторически неизбежным оформлением великого общественно-духовного недуга».

Заключенным запрещали громко разговаривать, гоняли партиями в уборную и по очереди заставляли мести асфальт.

Одновременно с московской акцией чекисты Петрограда провели свою. Попытались арестовать Сорокина, но он был в Москве и, отбросив конспи­рацию, хлопотал о заграничном паспорте. Пройдет сорок лет, и Питирим Сорокин станет выдающимся американским социологом, профессором Гарварда, президентом Американской социологической ассоциации.

Пришли за профес­сором Н.И. Лазаревским. Вдова, одетая в черное, сказала, что его расстреляли еще в прошлом году — при обыске нашли написанный им проект россий­ской конституции.

Из тех же, кого арестова­ли — профессор философии, мировая величина Н.О. Лосский, академик Л.Н. Карсавин, знаменитый психолог акаде­мик И.И. Лапшин, доктор высшей математики, профессор Д.Ф. Селиванов, бывший проректор Петербургского университета Б.Н. Одинцов, профессор административного права А.А. Боголепов, профес­сор агрономического института А.С. Каган, профессор того же института В.Д. Бруцкус, публицисты А.С. Изгоев и А.Б. Петрищев. Все правление Дома литераторов, кроме Кауфмана, умершего в 1921 году. Членов совета Б.О. Харитона и Н.М. Волоковысского доставили в тюрьму с какого-то писатель­ского вечера — в смокингах и целлулоидных манишках.

От столиц не отставала периферия. Аресты производи­лись в Томске, Казани, Одессе. Всего за тюремной решеткой оказалось около двухсот писателей, ученых и общес­твенных деятелей.

Одним из инициатором этой массовой акции был Зиновьев. Уже после арестов он заявил на заседании Петроградского совдепа:

— Найдутся люди на Западе, которые заступятся за обижен­ных интеллигентов. Возможно, что Горький снова начнет нас поучать, что Советской России нужна интеллигенция. Но мы знаем, что делаем. Рабочий класс не позволит никому, даже лучшему спецу сесть ему на шею.

М. Горький действительно обратился к Зиновьеву с письмом:

«Людей разума не так много на Земле, чтобы мы имели право не ценить их значение. И, наконец, я полагаю, что разумные и честные люди могли бы договориться до взаимного понимания единства их целей».

Зиновьев на обращение не ответил, припасая аргументы для трибуны Петросовета:

— В том то и беда нашего высокоталантливого, чрезмерно доброго Горького, что он не может уйти от своей ограниченности, оттого, что, подняв­шись от низов, он падает ниц перед господином-профессо­ром, перед каждым действи­тельно ученым человеком и перед каждым просто ученым колпаком.

Наказание для непослушных было придумано на заседании ЦК РКП (б): высылка заграни­цу в соответствии со статьей 57 уголовного кодекса РСФСР — «борьба с Советской властью в момент особенно тяжелого положения последней».

Лев Троцкий так прокомментировал эту акцию:

«Мы этих людей выслали потому, что расстрелять их не было повода, а терпеть было невозможно».

В Кремле был разработан и маршрут: из Петрограда пароходом на Штеттин, далее поездом до Берлина, а там, как знают.

В кондуитах ГПУ все двести высылаемых подразделялись на 4 группы: представители философской идеалистической школы, группа журнала «Экономист», правление Дома литераторов, деятели высшей школы.

Уже были заготовлены загранпаспорта и пароходные билеты, а допросы не прекра­щались:

— Ваше отношение к Советской власти? К процессу над эсерами? Лично к Савин­кову? К Третьему Интернацио­налу?

Юлий Исаевич Айхенвальд, подписывая протокол, мрачно пошутил:

— Мы, конечно, подчиня­емся Советской власти, но вы хотите, чтобы мы ее еще и полюбили.

Каждому разрешалось взять с собой домашних вещей и одежды на сумму не более 50 рублей золотом.

Немецкий консул в Пет­рограде отказал ГПУ выдать визы для высылаемых, как таковых:

— Германия не Сибирь и ссылать в нее русских граждан нельзя!

Пришлось гонять грузовик с конвойной командой и каждому получать визу самостоятельно.

Айхенвальд, дожидаясь очереди к консулу, увидел, что Бердяев, сосед по камере — высокий, прямоносый, с красивыми раскидными кудрями до плеч — обут в новенькие лаковые галоши из толстой зубчатой гуттаперчи. Галоши ослепительно блестели, приятно пружинили, и Нико­лай Александрович не поленился, показал розовую войлочную стельку и клеймо Российско-американской резиновой мануфактуры «Треугольник». Последние дни перед отъездом Юлий Исаевич потратил на поиски таких же точно сверкающих лаком галош.

К ДРУГИМ БЕРЕГАМ

Германский пароход Oberburgermeister Hacken голубовато-снежной бе­лизны стоял на якоре возле Горного института, и казалось, что Плутон, похищающий Прозерпину, и Антей, схватившийся с Гераклом, поглядывают сверху, с лестницы, как идет таможенный досмотр и все ли в порядке с оформлением документов.

У пристани собралась толпа любопытных. Никто не понимал смысла этого наказания, ко­торое можно было бы посчитать и за спасение. Горделиво поглядывающих дам в платьях времен царствования Александра Третьего и их почтенных супругов в шляпах и с интеллиген­тскими тросточками подхватывали крепкие руки немецких матросов. Последними зашли на ко­рабль двое чекистов. Они угрюмо курили, бес­едовали о чем-то своем и только когда позади остался Кронштадт, передали капитану паспорта высылаемых. Самих чекистов забрал катер с развевающимся флажком.

Впереди, у линии горизонта, укутанного об­лаками, проходила морская граница РСФСР.

Профессор И.А. Ильин и князь С.Е. Трубецкой. Рисунок И.А. Матусевича, выполненный на борту парохода, плывущего в Германию, 1922 г.