Борис Неплох: По ленинским местам

И экскурсовод рассказывала: «Здесь Ленин удил рыбу, а там сушил сапоги. А вот на этом месте, у костра он точил косу и однажды сказал потомственному рабочему Емельянову: «Я вас, Николай Александрович, никогда не забуду. И партия тоже».

Борис Неплох

ПО ЛЕНИНСКИМ МЕСТАМ

Это было всегда в начале июня. К дому подъезжала трехтонка с бортами, в кузов грузились стулья, столы, раскладушки, матрасы, тюки с постельным бельем, кастрюли, сковородки, чемоданы с одеждой, примус, колючий настенный коврик с изображением Ивана Царевича на Сером Волке и в обнимку с Василисой Прекрасной — в общем, всё, что могло понадобиться для комфортной жизни летом на даче. Здесь же среди вещей, на стуле или мешке с одеялами устраивался и я. Мимо убегали дворцы, конные статуи и фонтаны, их вытесняли из пространства речки без названий, леса и сады с цветущими яблонями. Мы ехали в Разлив, курортную местность в 40 километрах от Ленинграда. В этих местах прятался Ленин от буржуазии в июле 1917-го года, а в пышные советские годы сама буржуазия, вкупе с научно-технической и гуманитарной интеллигенцией, пряталась здесь от городского шума, от кислых заводских и дорожных запахов, от повседневных забот. Особой популярностью дачная местность пользовалась почему-то в еврейских кругах, что впоследствии даже было отражено в программном четверостишии:

«Собирался он в Разлив,
А уехал в Тель-Авив.
Вот какой рассеянный,
Сын Берты Моисеевны».

Обычно мы снимали дачу на одной из трех Тарховских улиц, недалеко от железнодорожной станции; там бронзовый Ленин в пиджаке и косоворотке, нахмурив брови, смотрел куда-то вдаль, наверно, в светлое будущее, там, за полотном железной дороги туберкулезная больница красного кирпича. Рядом магазин, где вкусно пахло свежим хлебом и «Отдельной» колбасой с кусочками воскового жира. И мемориальный Сарай рабочего Емельянова, которому партия поручила надежно спрятать вождя пролетариата, тоже находился в двух шагах. Сначала Емельянов прятал Ильича у себя дома, а затем на лодке по озеру Разлив доставил его под видом глухонемого финна в более укромное место, и так возник уже мемориальный Шалаш, где рабочие делегации из Болгарии, Польши и Румынии возлагали венки с ленточками, а пионерский горн соревновался с пионерским барабаном.

И экскурсовод рассказывала: «Здесь Ленин удил рыбу, а там сушил сапоги. А вот на этом месте, у костра он точил косу и однажды сказал потомственному рабочему Емельянову: «Я вас, Николай Александрович, никогда не забуду. И партия тоже».

О том, что вместе с Лениным прятался в шалаше еще и Зиновьев — единственный, кстати, из партийно-государственной верхушки 20-х годов, с кем Ленина связывала личная дружба, об этом экскурсоводы предусмотрительно умалчивали. И никто в те годы не вспоминал, что Емельянова партия действительно не забыла: свои десять лет в лагере он отбыл «от звонка до звонка». За что? А за то, что не ударил Зиновьева веслом, не сбросил с лодки в воду, не сжег на костре. Короче, не проявил пролетарскую бдительность.

Для меня же Разлив — это лето, каникулы, стук волейбольного мяча о ладони, закрученный лихо теннисный шарик, пляж Белая Горка — песок и сосны.

Кажется, в то лето я страстно увлекся игрой в пинг-понг. С утра и до ночи топтался возле теннисного стола: подкручивал, навинчивал, делал обманные пасы, резал. А годом позже с таким же увлечением предался картежной игре: «рамс», «очко», «шестьдесят шесть», «кинг»…

Зимой в школе я вспоминал о даче, как о потерянном рае. И однажды, когда было объявлено, что седьмой «бэ» 22-го апреля поедет в шалаш Ленина в Разливе, в голове созрел хитроумный план:

— А давай-ка, вместо шалаша направимся к местам моего дачного отдыха, — предложил я школьному приятелю Юрке Козлову. — Возьмем бутылочку вина, отдохнем по-человечески.

Юрка был не против. Мы уже, случалось, распивали с ним и портвейн «Билэ мицне», и фруктово-ягодное «Волжское», которое по вкусу напоминало лекарство от кашля и стоило 98 копеек за полулитровую бутылку. И первые советские сигареты с фильтром «Яхта» по цене 15 копеек за пачку мы тоже попробовали возле бюста Жуковского в Александровском саду. Фильтр у сигарет почему-то все время отваливался.

Я часто бывал у друга в его коммунальной квартире на набережной Мойки. Иногда, когда матери не было дома, он мне показывал отцовский кортик. Отец у Козлова был морской офицер, он жил с другой семьей в Таллинне, но сыну оставил кортик — с белой костяной рукояткой и изображением кремлевской башни на ножнах.

22-го апреля, в день рождения Ленина в наглаженных пионерских галстуках мы вместе с классом сели в поезд на Финляндском вокзале. Но класс вышел на станции Тарховская, а мы как бы замешкались в тамбуре и сошли на следующей платформе: станция Разлив. Со сладким замиранием сердца я обнаружил, что и весной здесь всё по-прежнему: кирпичные стены туберкулезной больницы, Ленин, сидящий к ней спиной, деревянные ступеньки продмага. А вот и винный отдел:

— Нам, пожалуйста, того портвейна за рупь семь! — попросил Юрасик басом, пряча под шарфом пионерский галстук.

Выпив на скамеечке за день рождения Ленина бутылку вина, закусив черным хлебом с плавленым сырком «Дружба», мы пошли наслаждаться весной. Нас радовала и первая зеленая травка, и воробьиное чириканье. Природа перед нашими глазами оживала, как во втором фортепьянном концерте Рахманинова.

Побродив по окрестностям и набрав в легкие свежего весеннего ветерка, мы решили двинуться в обратный путь. Сели в поезд. И надо же такому случиться, что в тот же вагон, лихой пионерской вольницей ворвался и наш класс на станции Тарховская.

— Где вы были? — спросила председатель пионерской дружины Томка Петухова.— Мы вас искали.

— Где были? Да с вами были, вы нас только не заметили, — пришлось выдумывать на ходу.

— Валентина Степановна, — противным голосом произнесла пионерская начальница. — Да они, кажется, пьяные!

— Это мы пьяные? Почему пьяные? Мы хлеба черного поели с сырком «Дружба» и поэтому от нас такой кислый запах.

Классная руководительница позвала:

— Ко мне быстро, а ну, дыхните!

Мы оба, не сговариваясь, открыли рты и не выдохнули, а вдохнули в себя воздух.

— Не пойму, вроде и правда хлебом кислым пахнет, — произнесла учительница.

Неподалеку сидел какой-то военный, кажется, подполковник.

— Товарищ офицер, — обратилась к нему училка, — вы не могли бы обнюхать этих двоих.

Мужчина раздул ноздри, насупил брови и зачитал приговор:

— Этот пил, — показал на Юрку. — А тот не пил! — ткнул в меня пальцем.

— Ладно, — подвела итог классная. — С вокзала быстро домой и с родителями в школу.

— Не могу, Валентина Степановна, — заныл я, — мне в музыкальную школу надо.

— А мне в радиокружок, — придумал Юрасик.

Учительница грозно замахала указательным пальцем: «Смотрите у меня!»