Владимир Белорусец: Издержки лучшего в мире образования

Студент Сорокин нерешительно встал, и после непродолжительного раздумья подошёл к стене. Потоптавшись у стены, он вышел в коридор. Через пару минут дверь открылась, и Сорокин вернулся на место. Преподаватель английского был заинтригован этими перемещениями.

Владимир Белорусец

ИЗДЕРЖКИ ЛУЧШЕГО В МИРЕ ОБРАЗОВАНИЯ

Когда Сёма Кацас увидел своё имя в списке принятых на факультет, он испытал волнение от успеха и желание приступить к служению науки как можно скорее. Вывешенное на доске расписание занятий включало предметы в порядке важности. Оно начиналось с “Истории КПСС” и заканчивалось “Иностранным языком”. Сёма очень удивлялся, как Ньютон, не зная истории этой организации, сумел всё же открыть свои законы. С другой стороны, любой иностранный язык в Калининграде был не популярен. Иностранцев здесь никто после войны не видел. И даже если бы они внезапно появились, врядли бы они также хорошо знали историю КПСС, как студенты физического факультета. А больше говорить с ними было не о чём.

Названия некоторых предметов привели Сёму в замешательство. Он, по наивности, посчитал, что ”Мат. анализ” то же, что и ”Анализ мата”, и больше подходит филологам для изучения живого разговорного языка. Позже Сёма понял, почему все важные идеологические предметы включали, как составную часть, слово “мат”: “Истмат” (Исторический материализм) и “Диамат” (Диалектический материализм). Эти предметы были столь запутаны и казуистичны, что при их изучении неприличные слова вырывались самым естественным образом. Лабораторные занятия в “Физическом практикуме” тоже интриговали, поскольку условия большинства задач по начальной механике включали либо стрельбу из орудий, либо бросание предметов с высокой башни. А был ли у университета свой полигон Сёма не знал.

Взволнованный от приближения новой жизни, Сёма внезапно столкнулся с зам. декана.

— Кацас, вы готовы к колхозу? — тихим, вкрадчивым голосом иезуита произнёс зам.

Сёма испуганно взглянул на расписание занятий. Там такого предмета не было.

— Иван Сергеевич, я же сдал все экзамены на отлично, — попытался возразить Сёма.

— Убирать картошку с полей — это гражданский долг каждого советского студента, — строго сказал Иван Сергеевич и внимательно посмотрел в глаза Кацасу, пытаясь уловить в них антисоветские настроения.

Сёма смутился, вспомнив лермонтовские строки:

«Плохая им досталась доля:
Немногие вернулись с поля…»

Он ведь не готовился с репетитором по предмету “картошка”.

— Если долг, то конечно я готов его отдавать, — промямлил он наконец.

Как позже показала жизнь, Сёма отдавал свой новый долг в рассрочку в течение последующих четырёх лет учёбы.

Оказалось, что, сдав экзамены в институт, абитуриенты автоматически получали членство в колхозе, как дополнительную льготу. Только будущая интеллигенция имела привилегию убирать картофель на полях. Сёма представил, как студенты-физики Стэнфордского университета в Калифорнии приходят на занятия, а их посылают на ферму бесплатно собирать урожай для приятеля зам. декана. Радости американских студентов нет конца.

Только сейчас, Сёма понял, что он неправильно понимал значение предмета “Физический практикум”. Сбор картошки — это и есть физический практикум, где слово “физический” имело отношение к физической активности, а не к физике.

В колхоз студентов везли, как военнопленных, в грузовиках с крытым кузовом. На всякий случай Сёма взял с собой учебник “Теория поля” знаменитых физиков Ландау и Лифшица, но так и не сумел применить его на практике. После долгих ночей в спальном мешке на полу колхозного клуба Сёма наконец-то перебрался на панцирный матрас нового общежития. Мозоли на руках от ручки тяжёлого ведра постепенно стали заживать. Наступало время учёбы по специальности.

Из всех предметов Кацасу больше всего нравился “Математический анализ”, и меньше всего “История КПСС”. И вовсе не потому, что Сёма не доверял партии, но он немного сомневался. У него было счастливое детство, когда Генсек объявил, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме. Сёма тогда обрадовался — как ему повезло. Он думал, что при коммунизме люди уже не умирают, и его папа и мама будут жить вечно. Но детство давно прошло, а коммунизм так и не наступил. Доцент по мат. анализу, выделяя Сёму за его знания, как-то доверительно сказал:

— История КПСС — это вам не мат. анализ. Это наука творческая, тут думать надо.

Действительно история партии была собранием интриг и заговоров. Сёма пытался учить её наизусть, так как одно неверное слово на экзамене могло привести его в лагерь уклонистов, кулаков, троцкистов-рецедивистов и ещё бог знает кого, но кого Сёма не знал.

Основные мучения вызывали у него первоисточники, особенно “Материализм и эмпириокритицизм”, где Ленин критиковал Маха за его махизм. Поскольку найти труды этого Маха ни в одной из библиотек города не удалось, то понять кто из них был прав на самом деле, не представлялось возможным. Видимо книги Маха были либо бестселлерами, либо находились в секретном фонде. В любом случае промахать книги Маха для простого смертного студента, а не матёрого философа, было просто не под силу. Сёма заподозрил, что выражение ”дать маху”, то есть ”сморозить глупость”, было придумано именно для тех студентов, кто хотел отдать свой голос за Маха, а не за тёртого философа Ленина.

Из биографии Владимира Ильича он узнал, что Ленин увлекался товарищем Инессой Арманд, когда писал в первоисточнике такие строки: ”Материя это объективная реальность, данная нам в ощущениях”. Дикая догадка посетила Сёму. А что, если Ильич при этом думал об Инессе, и оригинал бессмертной фразы звучал так: ”Женщина это объективная реальность, данная нам в ощущениях”. Но тут к нему подошла жена, и Ленин погрузился в философию, заменив компроментирующее слово.

Из других книг вождя, Сёму озадачили ”Советы постороннего”. Ведь, если ты посторонний, зачем же вмешиваться не в своё дело. Американцы даже придумали для этого популярную фразу: ”Это не твой бизнес”. Но Ленин игнорировал этику капиталистов.

Предмет “Иностранный язык” относился к трём языкам. Студентов собрали в большой аудитории и один из преподавателей сказал:

— Кто изучал английский язык, остаётся на месте, кто немецкий — идёт к стенке, а кто французский — выходит в коридор.

Студент Сорокин нерешительно встал, и после непродолжительного раздумья подошёл к стене. Потоптавшись у стены, он вышел в коридор. Через пару минут дверь открылась, и Сорокин вернулся на место. Преподаватель английского был заинтригован этими перемещениями.

— Сорокин, ты что не знаешь, какой язык ты изучал?

— В школе мы вообще-то учили английский, — понуро ответил Сорокин. — Но я что-то с тех пор ничего не помню. Так что мне всё равно с чего начать.

Библиотека, где Сёма проводил основную часть времени после лекций, занимала четырёхэтажный дом с большим числом лестниц и закоулков. Однажды он прочитал на доске объявлений приказ об отчислении из библиотеки двух читателей за аморальное поведение. Подробности в приказе отсутствовали, но Сёма полагал, что это поведение случилось на одном из диванов в коридоре административной части здания.

— Вот ведь на какие мысли практикум по механике наводит, — изумился Кацас, углубляясь в учебник. Видимо для некоторых студентов, изучение кинематики и трения механического движения на прямую ассоциировалось с любовными утехами.

Вечером общежитие оживало. Начиналось время хождения по гостям. Витя Кравченко и Сёма Кацас ходили в гости к девушкам. Весь ритуал был продуман заранее и хорошо отработан. У Вити уже был опыт общения с женщинами. Сёма опыта не имел, но, как будущий физик-теоретик и лирик-экспериментатор хотел провести эксперимент как можно скорее. Витя брал вместительный потфель, ставил в него маленькую настольную лампу и бутылку вина. А Сёма брал с собой гитару. Приходя в гости, Витя доставал бутылку, тушил свет и ставил на стол лампу из потфеля, создавая интим. Если девушки отказывались выпить, то Сёма сейчас же начинал играть на гитаре и петь:

Так наливай студент студентке.
Студентки тоже пьют вино.
Непьющие студентки редки.
Они все вымерли давно.

Обстановка разряжалась, и атмосфера теплела. Сёма отрепетированно предлагал выпить с девушками на брудершафт, и если они не соглашались, то уверял, что от поцелуев дети не рождаются. Против такого довода трудно было спорить, и ребята имели повод поцеловать подруг.

А Рая с Таней жеманно разыгрывали сценку.

— Я нецелованная, — потупив глазки, говорила Рая.

— Ниже пояса, — добавляля Таня.

В те невинные времена это звучало очень смешно и дерзко. Уходя, Витя выключал настольную лампу, прятал её в портфель вместе с недопитой бутылкой вина и включал обычный свет в комнате, возвращая её к первоначальному виду. Спектакль был закончен, студенческие будни продолжались.

Так шаг за шагом Сёма продвигался от механики к электричеству, а от электричества к оптике. Жить было трудно и весело, пока он не встретил Наташу Жаворонкову.