Того же «Черного монаха», например. Мне больше симпатичен магистр-меланхолик Коврин из «Монаха», чем студент с переменчивым настроением, ожидающий таинственное счастье при виде «холодной багровой зари». Какой-то он нереальный, надуманный. Ветрено, холодно. Нормальный студент должен думать об выпить, а не искать причинно-следственные связи происходящего. И какая Красота? Предательский поцелуй, Петр рабу ухо отсек, Иисуса схватили. Красота жертвы? Скорее это была необходимость жертвы.
ПАМЯТИ М.П. ГРОМОВА, Л.Д. ОПУЛЬСКОЙ
История такая. Где-то в 83-м, 84-м г. я случайно познакомился с интересной парой.
Тогда я работал в п/я, раз в квартал нам давали премию около 180 р., и всю премию, если жена не успевала отобрать, тратил на книжников и на покупку книг непосредственно в букинистических. Хотя в них редко попадались интересные книги. «Свои» люди перехватывали книгу еще до ее продажи через магазин. Обзавелся контактами, звонил, заказывал нужное мне. Был даже у меня «свой» дилер, мог обеспечить любой мой заказ. Были бы деньги. Дилер был интеллигентный, даже делал мне скидки на историю и философию. А вот на «Библиотеку поэта» (Северянин, Ахматова, Вл. Соловьев, Волошин, Сологуб, перечислять долее не буду) скидок не было. Извините, только рыночная цена. Тогда, если помните, была такая тенденция. Талоны на книги со сданной макулатуры и т.п. Но по этой линии шел только «ширпотреб» типа Дрюона, «Графини Монсоро» Дюма и т.д. Как сейчас помню, самыми дорогими были: трехтомник Плутарха «Сравнительные жизнеописания», Светоний «Жизнь 12-ти цезарей», 2-х-томник «Опыты» Монтеня из «Лит. памятников», «История» Геродота из ПИМ, из самых ходовых — «Мастер и Маргарита» и «Наследник из Калькутты» Штильмарка. Из поэзии по эквиваленту обмена что-то было аналогичное. Северянин? Нет, не помню. Спрос еще зависел от тиража.
Меня же интересовали в основном «Литературные памятники» и «Памятники исторической мысли». Из-за их шикарных комментариев, к-е часто были больше самого текста. Ну и другие издания по тематике история, искусство, культура, философия. По античности и средневековью у меня собралась почти вся изданная после 40-х годов литература. Сейчас осталось немногое, переезды туда-сюда, неизбежные потери. Кому-то подарил, кто-то «взял почитать» и т. п. Смотрю на оставшиеся книги на полках — господи, успеть бы прочитать, перечитать. А со временем в уже известном открываются новые незамеченные ранее нюансы.
Ну так вот. Договорился со своим дилером о встрече, нужны деньги, срок мне он дал пару дней. Пошел я сдавать в «Библио Глобус» на Мясницкой, к-й рядом с КГБ, журналы «Радио» (я еще был радиолюбитель, паял Hi-Fi усилители). У продавца спрашиваю:
— Не возьмете ли?
Вдруг рядом:
— А зачем Вам сдавать в магазин, я у Вас куплю всё.
Несколько неожиданно.
— Хорошо. Почему бы и нет.
— Договорились. Только сейчас у меня нет нужной суммы. Давайте Вы завтра-послезавтра придете ко мне домой за деньгами. И если можно, я возьму журналы сейчас.
Я не знаю, почему согласился. Но так и было. Он представился:
— Громов Михаил Петрович. Позвольте представить: моя супруга Лидия Дмитриевна.
Настолько на меня пахнуло старорежимным интеллигентским, что я подумал: эти люди не могут обмануть.
— Если у Вас еще что-то подобное имеется, приносите.
Через день, не на следующий, я после работы вечером зашел по адресу. Дом в старом районе Москвы, на Маросейке, пятиэтажка. Квартира скромная, на последнем этаже. 3 комнаты. Одна выделена под столярную мастерскую. Жена с гордостью говорит, что ВСЮ, подчеркиваю, ВСЮ, потом объясню акцентирование, мебель Михаил Петрович сделал своими руками.
И при мне она мужа называет не просто Миша, а именно Михаил Петрович. Разница в возрасте, на мой взгляд, была небольшая.
Сначала холодок знакомства. Кто, что, откуда, как, родители, планы и т.п.
От денег я категорически отказался. Увидел, что мои никчемные журналы попали в хорошие руки.
И так как узнали, что все связаны с МГУ, решили продолжить знакомство.
Мало-помалу мы сблизились. Оказалось, что он, простой кандидат наук (судя по официальным регалиям), профессор на филфаке университета, преподает литературу XIX века. При этом, мировая величина в чеховедении. Редактор 30-и томного академического издания Чехова.
Кстати, первого академического издания русских классиков, как с гордостью подчеркивала его жена.
Она, на первый взгляд серая мышка, член-корр., тогда ведущий спец в мире по Толстому, в ИМЛИ одна из главных. Вот так случайно мне судьба подарила случай познакомиться с интереснейшими людьми. А почему она с гордостью говорила про мебель — (при мне без М.П. она его называла Мишей) — он был фанат-любитель столярного дела. И со всего мира его ученики знали, что для М.П лучший подарок — это что-то из станков по дереву. Потом его прихватила эмфизема легких, и ему врачи категорически запретили заниматься работой с деревом. Поэтому он решил переквалифицироваться на радиолюбительство и набирающие обороты персональные компьютеры. Вот его и занесло в книжный К сожалению, ему судьба отвела еще лет 5. Компьютер ему давался с усилиями. Чтобы он что-то паял — не видел. Там же запах канифоли недружелюбный для легких.
Это была в некотором роде преамбула. Что мне в душу запало? Попробую изложить.
Дорога с работы домой проходила через «Площадь Ногина» (Сорри, «Китай-город») рядом с его домом. Раза два в неделю по вечерам мы общались. Темы были разные, все уже и не помню.
О людях, известных конечно, о поэтах, писателях. У него были резкие точные высказывания.
Я так не умел. Два-три слова — и человек «обнажен». Например. Только-только избрали Горбачева. Вижу, что у него на токарном станке стоит его фотопортрет. Решил съехидничать (у меня пиетета не было, мы «подкалывали» друг друга часто, и если это получалось, хохотали оба. У него не было, как бы это сказать, такой черты, …подбираю термин… нет, не осеняет. Ну, примерно, примерно так: Я — величина, а вы — червяки).
— А почему это Вы, Михаил Петрович, (его называл Михаил, т.к. он меня как-то оборвал, что «Михал» — это в трактире) сударь, поставили на не вертящийся станок этот портрет?
Сударь — любимое (единственное, если не по имени) его обращение к собеседнику.
— А попомните мои слова. Этот человек крепко наворотит.
О политике мы с ним никогда не говорили. Это был единственный случай.
Еще пара штрихов. Из-за своей эмфиземы пару раз в год-два он лежал в клинике. Его жена, говоря об этом, подчеркивала. что ему покоя не давали благодарные ученицы, что всегда его палата утопала в цветах независимо от времени года.
Ну это мне понятно. У него была харизма.
И не только девочки тянулись к нему. Не просто же так и я «клюнул» в магазине.
Потом понял, что говорила она «с подтекстом», видимо. Т.к. он хмурил брови при этом.
Вот, наконец, о серьезных разговорах.
Я часто спрашивал их, сейчас понимаю, насколько глупые были вопросы, и как М.П (чеховед) и Л.Д. (толстовед), на тот момент не просто признанные лучшие официальные специалисты ИМЛИ, отвечали на мои глупые, как сейчас понимаю, вопросы.
ЧТО лучшее в русской прозе по их мнению в смысле русского языка.
Ответы такие.
Толстовед Л.Д.
Это «Казаки» Толстого. (К своему стыду, я не читал и, скорее всего, не буду. Есть более интересное, хоть и не таким языком написанное, как у Толстого).
Чеховед Громов.
Лучшее в прозе — глава «Тамань» из «Героя нашего времени».
— А мой любимый рассказ Чехова — «Студент». Выводы делайте сами.
Тут я понял его. Он не сказал «кто лучший». Понял — потому что он оставил свободу выбора.
Потом Громов загремел в санаторий «Узкое». Я тогда жил в Теплом Стане, рядом, часто навещал его. Кстати, переплетение судеб. «Узким» владели перед революцией Трубецкие. И мало кто знает, что на въезде в Узкое со стороны Профсоюзной ул. стоит арка работы Паоло Трубецкого. О Трубецких отдельный разговор. С одним из князей (Владимиром) я был хорошо знаком. Чтобы не было перегруженности опустим эту линию.
Есть еще что рассказать про беседы в санатории с Громовым.. Кстати, меня тогда поразило, что в административном корпусе дореволюционной постройки сохранился старый черный кожаный диван, на котором умер философ Владимир Соловьев, друг Трубецких. Один их них в то время был ректором Московского университета. А особенно близок Соловьев был с Евгением Трубецким, философом, автором «Умозрение в красках» о русской иконе. Отвлекся я опять, так много интересного и взаимосвязанного.
Громову в санатории во время прогулок часто задавал вопрос:
— Ну почему «Студент»? 2,5 стр. в Вашем 8-м томе многотомника. Читал я его несколько раз.
И комментарии Ваши читал. Знаю, что сам Чехов считал его лучшим своим рассказом, многократно его переделывал, писал об этом Суворину, жаловался ему как бы на несовершенство рассказа.
Но есть же в этом томе «Черный монах», «Скрипка Ротшильда», «Палата №6», почему именно этот рассказ? Неужели потому, что всего 2,5 стр. текста, сюжет истории мира уложился, «краткость — сестра таланта», да?
Он всегда отвечал на задевающие его вопросы не сразу, долго, как бы мысленно обсасывая ответ.
Обращался всегда ко мне на Вы или же Вы, сударь…
Рассказ он знал наизусть. Да, у него в нескольких тетрадях были записаны ВСЕ персонажи Чехова, со всеми их подноготными. Подчеркиваю, ВСЕ.
Сопел долго. Потом:
(Повторю. Он меня называл юноша, сударь, никогда иначе. Если был раздражен — юноша, но всегда Вы).
— Юноша, я Вам буду говорить, а Вы будете просто повторять за мной Чехова.
Ну прочли мы примерно этот отрывок, точно не помню. Взял из 8-го тома:
==========
«Студент»
И радость вдруг заволновалась в его душе, и он даже остановился на минуту, чтобы перевести дух. Прошлое, думал он, связано с настоящим непрерывною цепью событий, вытекавших одно из другого. И ему казалось, что он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой.
А когда он переправлялся на пароме через реку и потом, поднимаясь на гору, глядел на свою родную деревню и на запад, где узкою полосой светилась холодная багровая заря, то думал о том, что правда и красота, направлявшие человеческую жизнь там, в саду и во дворе первосвященника, продолжались непрерывно до сего дня и, по-видимому, всегда составляли главное в человеческой жизни и вообще на земле; и чувство молодости, здоровья, силы, — ему было только 22 года, — и невыразимо сладкое ожидание счастья, неведомого, таинственного счастья овладевали им мало-помалу, и жизнь казалась ему восхитительной, чудесной и полной высокого смысла.
===========
Я повторил это вслух за Громовым. Подумал, что Чехову поставили бы 5 в школе. Запятые на месте.
Когда читал, ясно представляешь себе, где какой знак препинания ставить.
Спрашиваю, ну и чем же он лучше других рассказов, хотя бы из этого тома.
Того же «Черного монаха», например. Мне больше симпатичен магистр-меланхолик Коврин из «Монаха», чем студент с переменчивым настроением, ожидающий таинственное счастье при виде «холодной багровой зари». Какой-то он нереальный, надуманный. Ветрено, холодно. Нормальный студент должен думать об выпить, а не искать причинно-следственные связи происходящего. И какая Красота? Предательский поцелуй, Петр рабу ухо отсек, Иисуса схватили. Красота жертвы? Скорее это была необходимость жертвы. И еще. Вначале у студента тоскливое настроение, «пройдет еще тысяча лет, жизнь не станет лучше», домой не хочется. А в конце — «сладкое ожидание счастья», жизнь КАЖЕТСЯ восхитительной, полной смысла. Почти эйфория.
Ответ меня поразил.
— А я не могу дать рациональных объяснений. Этот рассказ лучший, и все. Сами делайте выводы.
Вот и у меня «что-то стрельнуло». Когда настроения нет, хреновато, перечитываю «Студента».
Громов умер, его жена тоже.
Похороны Громова помню смутно. Только ездил в автобусе его хоронить в Долгопрудный.
Рядом с матерью похоронили. Про нее он скупо говорил. Об отце ничего. На поминки я не пошел.
Её похороны помню лучше. Они начались (в смысле «от парткома, от коллег», якобы безутешных) в ИМЛИ (приглашения у меня не было. Кто я ей — непонятно. Собрался весь паноптикум ИМЛИ). Охрана. сперва меня не пускала. Пошел нагло, сказал, что я даже лучше здешних родственников знал Л.Д., я из Канады. А она раза два ездила в Канаду к староверам-толстовцам. Пропустили. Послушал фальшивые речи, поговорил только с одной ее ученицей-толстоведом Натальей — и все. Ушел.
Дальше по отголоскам слышал, что любимая ученица Л.Д. (и М.П. тоже, с которой я говорил) стала в ИМЛИ главным толстоведом и вознамерилась переиздать «Войну и мир» в четырех томах в новом академическом издании Толстого. Аргументы Л.Д., что люди уже привыкли к двухтомнику, что свои развернутые комментарии можно либо издать отдельной монографией, либо сократить, что книги выпускаются в первую очередь для людей, а не для научных сотрудников и их амбиций, похоже, на нее не воздействовали. С этим миром я контакт прекратил. Пара сухих, незначащих звонков. И все затухло.
Несколько «выцарапанных» из Громова ответов на мои вопросы.
— Пушкин или Лермонтов?
— Лермонтов.
— Почему?
— Оба гениальны, оба с дрянными характерами. Но Лермонтов честнее, у него душа в стихах сочится.
— Ахматова или Цветаева?
— Цветаева без сомнения. Ахматова — гладкость стихов, форма. Цветаева — обнаженный нерв, страдание, боль, неподдельная искренность.
— Верил ли Чехов в бога?
— Не знаю. Даже то, что у него в Ялте у кровати висела икона Богоматери, меня не убедило. Чехов был скрытным. Понять можно только отчасти, вдумываясь в его рассказы и сопоставляя их и его письма, одновременные со временем написания рассказов. Переписка с Сувориным мне многое открыла. Читайте, юноша.
— А как же «Студент»?
— А разве там есть упоминание о Боге? Цепь непрерывных событий. Разве сказано, что эту цепь подвесил Бог?
— Что за человек был Чехов?
— Да обычный нормальный гений, не ощущающий себя таким. Любил кутнуть, баб любил, как он о них с Цейлона писал восторженно, да обычный же человек.
Нимб ему натянули уже после смерти. Впрочем, не он первый, не он последний.
27.09.2012
