Ирония и пафос вообще часто связаны, и в жизни, и в повествовании. Так моя ирония по отношению к оперной сцене и моему на ней присутствию незаметно перешла в рабочее состояние из созерцательного, к чужим переживаниям — из своих внутренних смешков.
СОЛО В ОПЕРНОМ
Любите ли вы Оперный не так, как любил его я? Очень может быть. Скорее всего, вас воодушевляет то, что в нем пел юный Федор Шаляпин и танцевал юный Рудольф Нуреев. Или же вам важнее, что в этом здании заседал антибольшевистский съезд депутатов Учредительного собрания России в 1918-м? Нет, конечно, и мне с детства нравилось единственное здание в Уфе, не похожее ни на одно рядом стоящее — краснокирпичное, крепко сидящее, да еще сбоку аллея с бюстом Пушкина у ворот.
Согласен, в мои годы в нем хватало значимых событий искусства: Гузель Сулейманова была Одеттой, а Фирдаус Нафикова — Кармен, но народные артистки Союза в кругу моих родителей были живыми людьми. Так уж сложилось, что в Уфе вообще все яркие лица так называемых свободных профессий были тогда в одном кругу, и звездные балерины, их звездные партнеры могли зайти, например, в редакцию. Допустим, в отдел культуры к дяде Жене Бирюкову (который подарил мне книжку Давида Бурлюка, изданную в Америке. Ну это особая история…) Или же в кафе, где каждый обеденный перерыв (пока хватало зарплаты) отмечали с винцом журналисты. Я вот запомнил одного баса-баритона не по программке, где он с накладной бородкой в роли Бартоло, а по его визитам в секретариат, где певец Олег Полянский, фотограф-любитель, предлагал для публикации свои работы.
Потертый бархат не скрывал своей аристократичности. Она только подчеркивала наивность и топорность балета «Буратино» или массового танца кукурузных стеблей из другого произведения другого, кажется, корифея башкирской музыки. Что делать — театр обязан был отображать достижения окружающей культуры, пусть этот танец и напомнил мальцу хрущевских времен термин из учебника биологии: перекрестное опыление… Но здорово же было смотреть с верхнего яруса, с галерки на полный лысин и «бабетт» партер! На желто-коричневый лак оркестра. Ну и конечно, на декольте…
Доводилось сидеть и в директорской ложе, рядышком со сценой — в тупике бельэтажа, напротив правительственной ложи — и разглядывать ее небожителей и их еще более далеких московских гостей. Что запомнилось уже в юности — сидение в этой ложе в качестве члена жюри первой для общегородской публики встречи уфимского КВНа. Я в жюри попал как представитель вечерней газеты, на сцене были мои друзья из команд университета и мединститута. Был 1969 год, публика сносила вековые тяжелые двери, перед которыми — ну, слегка в сторонке! — во весь рот улыбался ректор универа Чанборисов и приговаривал: «Когда в последний раз Оперный видел столько публики? Кто разрешил такое? Я разрешил!» И был, отчасти, неправ, поскольку наплыв был связан не только с его милостивым решением, но и с тем, что Сережа Канчукер из команды, подведомственной «Чан-Кай-Ши», напечатал на ксероксе несколько десятков липовых билетов…
И вот уже 1985 год. Как было принято говорить в те годы — юбилейный. Но юбилей был особенный, по моим ощущением трагический, «со слезами на глазах», я решил по этому поводу высказаться. К своим 35 годам именно в этот год я выпустил (поздновато…) первый сборник стихов. Он вошел в кассету молодых поэтов, кассету придумал я как один из руководителей литобъединения при молодежной газете, но именно моя книжечка была усечена наполовину бдительной книжной редакцией. «Слишком много Бога, Иосиф!» — написано было на одной страничке машинописи, написано редактором, которого я когда-то, выловив из почты с помощью друга Саши Касымова, отправил учиться в Литинститут. Еще на одной странице, тоже карандашиком (чтобы можно было стереть?) было написано «Уж копия Мандельштам!», то ли с издевкой, то ли с неодобрением, а скорее всего — и с тем, и с другим. Но книжечка вышла, пусть и под одной обложкой с другим автором, мы ее всей кассетой отпраздновали гулянкой, я даже получил гонорар, который хватило на покупку шерстяного пальто песочного цвета (потом я его Касымову подарил). Значит, можно было предаваться новым свершениям. И я пошел в Оперный.
Пошел я к Славе Стрижевскому. Слава, мой соавтор по репортажам в «Вечёрке» (ставлю Ё из упрямства, поскольку нецивилизованные уфимцы тогда говорили «Вечерка»), с которым мы ходили по городу в поисках впечатлений, он делал «карточки», а я писал «текстовки», иногда довольно художественные, так вот Слава зачем-то окончил Институт искусств и стал дипломированным театральным работником. За это его и определили в Оперный — директором. Накануне юбилейных торжеств он жаловался: «Сорок лет Победы — а нам показать нечего, мы же не ансамбль песни и пляски, быстро не сбацаешь…»
И я вовремя подоспел, как бы в помощь Стрижу. Вспомнил, как почти двадцать лет назад делал на Башкирском телевидении программы клуба юношества «Романтики», где мы, школьники, в прямом эфире читали стихи. Любимая программа была по стихам поэтов, погибших на войне, я ее выбрал из свежего тогда тома «Библиотеки поэтов», раздал друзьям, исходя из их темперамента. Сам читал Павла Когана: «Мы кончены. Мы отступили. Пересчитаем раны и трофеи. Мы пили водку, пили «ерофеич», Но настоящего вина не пили. Авантюристы, мы искали подвиг, Мечтатели, мы бредили боями, А век велел — на выгребные ямы! А век командовал: «В шеренгу по два!». Вот такие двойственные стихи романтика, через несколько лет — комиссара, погибшего на «Малой земле», читал я в экране советского телевизора! И мне за это ничего плохого не было, было только хорошее: сценарии передач, а было их около десятка, приняли на журфаке МГУ в качестве профессиональной журналистской работы, и я сразу после школы поступил на телеотделение…
В общем, я предложил, а Слава одобрил идею: сделать монтаж из стихов поэтов-фронтовиков. Минимум на сорок минут.
Итак, в 35 лет я дебютировал в оперном театре с сольной программой. Не имея ни голоса, ни слуха — и даже иллюзий об их присутствии. Зато я любил стихи, особенно те, за которые было заплачено страданиями, а то и жизнью. И в которых это было проявлено с несгибаемостью, точностью и яркостью. Ирония и пафос вообще часто связаны, и в жизни, и в повествовании. Так моя ирония по отношению к оперной сцене и моему на ней присутствию незаметно перешла в рабочее состояние из созерцательного, к чужим переживаниям — из своих внутренних смешков.
Конечно, первым делом я взял в программу моих любимых Гудзенко («Когда на смерть идут — поют, а перед этим можно плакать…), Винокурова («Сережка с Малой Бронной…»), Межирова («Мы под Колпином скопом стоим, артиллерия бьет по своим…»), другие их строки, которые я знал наизусть, можно было читать не сорок минут, а часами. Слуцкий, «Лошади в океане». Его друг Давид Самойлов («Сороковые-роковые…»). Боялся, что буду заикаться, но стихи вели своей музыкой, помогал Александр Межиров (тоже явный заика) с любимой пластинки, его перетекание согласных из слова в слово показывало путь преодоления заикания («…вдоль пульманов пыльных состава…»). Окуджавские песни — это надо будет с техники воспроизводить, пародировать своим исполнением не решусь.
Кульчицкого — обязательно, хотя он и воспевал, вроде бы, советскую экспансию («Уже опять к границам сизым составы тайные идут и коммунизм опять так близок, как в девятнадцатом году…»), но ведь погиб за эту идею, за идею «Земшарной республики Советов», как погиб за идею «чтобы от Индии до Англии сияла Родина моя» Павел Коган. Несмотря на то, что мой кумир юности понимал жестокость власти, которой взялся добровольно и самоотверженно служить. Так что строки эти в 1985-м, когда уже и свобода от подобных идей забрезжила, помогли мне прочувствовать яростный поиск идейной стороны, уже и враждебной мне по нажитому опыту жизни в СССР. Я даже межировские «Коммунисты, вперед!» включил, не из конформизма, не из обязательности «паровоза» в программе, а потому что они тоже были частью того напряжения людских сил, стихи были классно написаны, тоже были наполнены силой победителей.
Но стержнем программы стала поэзия, которую я до того никогда не относил к любимой, которая была чужда моему вкусу. Твардовский. Нет, не разворачивающиеся сюжеты «Теркина», а немыслимая сила совести и верности фронтовым собратьям грандиозного стихотворения «Я убит подо Ржевом», фронтовые детали, их привязка к пядям земли, за которые бились и погибали ровесники моего отца. Ведь как к ним обращался Александр Трифонович, он ведь мог так обратится и к нему. Если бы папа, в свои неполные двадцать дошедший до Куршской косы, погиб тогда. Что я говорю, тогда он бы не был никаким папой. Тогда бы и меня, сына, не было — совсем.
… В зале были, в основном, его ровесники. Партер был заполнен, по ярусам я не смотрел, не до того было неопытному исполнителю. Я исполнял долг. Крутился по сцене, ставил пластинки, кажется. И говорил — чужими словами, но как своими, от себя лично. Публика слушала тихо. Аплодисменты. Ушли. Со спины увидел какую-то фигуру рядом со Стрижевским. Потом узнал, что это был скульптор Лев Кербель, про которого «Вечёрка» написала с ошибкой в заголовке: «Акамедик Кербель в Уфе», он приезжал по поводу установки очередного памятника (его Ленин уже стоял на главной площади). «Ака-медик» — это главный врач? По крайней мере, одну ситуацию он помог разрулить: Минкульт не хотел платить мне гонорар, но Кербелю понравилась программа, и мне заплатили обещанное.
От моего соло осталась афиша. И еще стихотворение, которое тогда я не стал читать с большой полукруглой сцены. Мое стихотворение 1985 года.
* * *
Отцу, Давиду Гальперину
Как душа проступает на коже
обречённым рисунком морщин,
так, старея, вы стали моложе,
поколенье военных мужчин.
Старит мудрость итогом печалей…
Есть печаль умаления сил…
Ваши старшие беды — в начале,
их полуторки не укачали,
проверяя болотный настил.
Колыбели — купели — воронки —
шаг ускоренных курсов бойца.
Вы мудрели, послав похоронку,
жгла махорочная хрипотца.
Как сквозь марлю — кровавые пятна,
смерть сквозь веки ложилась на сны,
но погибшего звали обратно,
из окопа — за парту бы с ним.
А когда наяву вы вернулись,
зря казалось, что юность пришла:
на болоте вы с ней разминулись,
через сорок лет догнала…
«В многой мудрости много печали…»
Есть печаль умаления сил.
Ну а ваши печали — в начале,
их трёхтонки бортами качали,
увозя в наступающий тыл.
По-мальчишески веруя в братство,
в младших братьев с тревогой смотря,
к пенсионным годам — не богатство,
вы скопили листву сентября…
====Удивительный пост г-на Иосиф К-н 31.10.2025 в 22:20,
его стиль и язык.
Первый том Капитала Маркса, его докторская по
сей день учебное пособие для студентов — экономистов
университетов Европы, Америки, Азии.
Тому порукой совсем недавно отмеченый его юбилей
академической средой ФРГ и США
====
Вспоминая свои университетские годы в б.СССР
глядя на стиль изложения г-на Иосиф К-н 31.10.2025 в 22:20,
вспомнилось
что чаще всего в вытрезвитель попадали юрфаковцы, журналисты
и политэкономы.
Почему? Они почти все были уже в годах, из КПСС, «зрелые, проверенные».
А язык и стиль явно из бывших – «зрелых» – к штыку приравнявших
перо/клавиатуру.
Ув. Тезка, к большому сожалению, многие из моих и Ваших ровесников всё ещё являются жертвами того школьного промывания мозгов, через которое все мы прошли в пору нашей сов. юности. Вот возьмем к примеру ту же человеконенавистническую идеологию Марксизма-Ленинизма, которую нам всем вдалбливали, как непререкаемую науку. Это же самая настоящая идеология Вражды, Ненависти и поиска Классовых Врагов. Неслучайно же она обернулась десятками миллионов жертв гражданской войны, раскулачивания, голодоморов, лагере и пр. и всё под руководством этих гениальных вождей, то бишь кровавых монстров в лице Ленина, Сталина и их подсобники. Извините, но какая там была «Справедливость»? Впрочем, не вызывает большого удивления, что эта кровавейшая идеология так хорошо легла на Русскую почву. Намного печальнее, что многие из наших соплеменников попали тогда под её гипноз и, как часто с ними бывает, побежали впереди паровоза. Теперь насчет тех юных «поэтических дарований», которым пришлось всё это воспевать… Понять конечно при большом желание можно, но восхищаться там, особенно спустя столько лет, абсолютно нечем.
Завидую вам. Вы как на облаке проживаете и лицезреете то, что когда-то: » Вот возьмем к примеру ту же человеконенавистническую идеологию Марксизма-Ленинизма, которую нам всем вдалбливали, как непререкаемую науку. Это же самая настоящая идеология Вражды, Ненависти и поиска Классовых Врагов. Неслучайно же она обернулась десятками миллионов жертв гражданской войны, раскулачивания, голодоморов, лагере и пр. и всё под руководством этих гениальных вождей, то бишь кровавых монстров в лице Ленина, Сталина и их подсобники. Извините, но какая там была «Справедливость»?
Свысока как-то незаметно, что то, что вдалбливали монстры в лице Ленина, Сталина и их пособников, вдалбливается сегодня в головы милионов студиозов, которые «осенённые» идеями «Справедливости» маршируют по улицам европейских и американских городов в защиту «Справедливости» в отношении варваров и мракобесов…
Вы забыли, что всё повторяется в истории, и такие же «романтики» «Справедливости» болтаются по миру упоённые своей «романтикой». Пройдёт и это. И отрезвление будет таким же трагическим.
«Ничто на Земле не проходит бесследно…»
Человек — существо слабое. Тысячи лет человечество верило в утопию. Она, утопия, была притягательна, ибо предлагала человеку свободу, равенство, братство.
Вероятно, с восстания Спартака и начинается борьба человека за свободу, справедливость, за равенство.
Насколько жизнестойка оказалась эта утопия свидетельствует тот факт, что в дни сегодняшние миллионы человеков проходят маршами по городам мира в защиту свободы, справедливости, равенства.
Надо ли обвинять, упрекать человека в утопии, если человек живёт в мире несправедливости, неравенства, в несвободе?
В сегодняшем мире утопия существует точно так же, как во времена Спартака.
Ровесники прошлого века — поэты 20-30 годов поверили искренне в «светлую Утопию». Те, кто остался в живых после войн 20-о века, кто пережил годы репрессий, террора, пришли к трагическому разочарованию. Трагедия в том, что «Великая Утопия» разрушила их идеалы, разрушила их Веру в Справедливость, в Свободу, в Равенство.
Можно было бы рассказать о трагических судьбах и Светлова, и Берггольц, и того же Твардовского. Их, переживших крушение идеалов, крушение веры — тысячи и тысячи.
Бросьте камни в них, кто без греха.
О Твардовском. Есть, наверное, во всех религиях День Покаяния, или Всепрощённое Воскресенье.
У Александра Трифоновича Твардовского такого Дня не было. По одной причине — вся его жизнь была ежедневным покаянием за великий грех — предательство семьи. От своего греха он никогда не отказывался и не отрекался.
Только необразованный человек может насмехаться над поэмой «Василий Тёркин». Поэма стала ПЕРВЫМ в многовековой истории России возвращением, реанимацией жанра СКОМОРОШНИЧЕСТВА, изничтоженного русской церковью и царской властью где-то в 16-17 веках.
Для меня Твардовский — автор не только изумительной лирики, но в первую очередь автор гениальных двух стихотворений: «Я убит подо Ржевом…» и — «В тот день, когда закончилась война…» Когда в последний раз на День Победы вы слышали эти стихи?
Почалося! Развернулась широкая дискуссия!
А фитиль-то дискуссии поджёг Иосиф К-н!
Уважение к автору очерка не позволяет мне продолжать отвечать господину Иосифу.
Т.е. ради красного словца в борьбе за это «Светлое будущее» можно и родную мать проткнуть штыком… так получается? 🙁
Впрочем, так ведь оно и было в те достославные времена: брат предавал брата, «сын за отца не отвечает».
Тут упоминался и автор «Василия Теркина», так вот хорошо известно, что когда началась коллективизация, дом Твардовских сожгли, всю семью его сослали на Урал. Александр Трифонович, тогда живший в Смоленске с женой и новорождённой дочерью, был поставлен перед выбором: заступиться и последовать за родителями или «выбрать революцию», в которую он в то время «свято верил». Тогда он выбрал свой тогдашний «идеал» и предал семью. Правда потом, со временем понял что к чему… Таких примеров десятки и сотни, если ни тысячи… Те же академики Вавиловы: старший- один из крупнейших генетиков умер во время войны от голода в тюрьме, а младший молчал в тряпочку и за то вскоре стал президентом ихней академии наук.
Это комментарий к реплике Наталии Шайн-Ткаченко: 31.10.2025 в 13:50
Нет, так не получается.
Не в борьбе, а именно в стишках двадцатитрехлетнего поэта.
О предательстве. Простите, цитирую по памяти:
«Я, может быть плохой поэт, но никогда никого не предавал»
А из комсомола его исключили в 1928.
Это вы про Мордухай (Мотл) Ароновича Ше́йнкмана, ставшего Михаилом Аркадьевичем Светловым? А самого себя он случайно, извините, не предал??
О вкусах, как говорится, не спорят. Кому-то до сих пор нравятся все эти: «Но мы ещё дойдем до Ганга, но мы ещё умрем в боях, чтобы от Индии до Англии сияла Родина моя.» Родина-, конечно, с большой буквы. Ведь недаром один из несомненно вскормленных всем этим … считает, что Россия нигде не кончается и что: «Мы за ценой не постоим!», и положим неизвестно за что ещё пару сотен тысяч молодых и не очень молодых жизней, пока сами будем отсиживаться в своих бункерах, мечтая дожить аж до 150. Если не обращать внимания на смысл и содержание всех этих «романтических порывов», то такие в самом деле звонкие, берущие за сердце и прочие приватные части строчки. Вот и «Коммунисты, вперед!» — звонче и придумать-то трудно. По нонешним временам, наверно, пора бы уже переделать в «Путинисты, вперед!». Как же это так получилось, что всё это, написанное с самыми благородными порывами и омытое буквально кровью десятков миллионов, неожиданно превратилось там в нонешнее Победобесие?
Ну, наконец-то!
Благодарен и признателен Вам за Ваш голос. В нём я услышал человека безыдейного, услышал голос человека без устремлённости, голос человека- обывателя. «Рождённый ползать — летать не сможет.»
Легко и удобно сегодня плевать на могилы тех, кто искренне верил в «Мы наш, мы новый мир построим!» Легко и удобно насмехаться над теми, кто вышел из затхлого старого обречённого мира.
Павел Коган, Михаил Кульчицкий, Всеволод Багрицкий, Иосиф Уткин, Семён Гудзенко, Борис Слуцкий, Давид Самойлов…
От Михаила Кульчицкого:
» Самое страшное в мире-
Это быть успокоенным.
Славлю солдат революции,
Мечтающих над строфою,
Распиливающих деревья,
Падающих на пулемет!»
Понимаете, Иосиф К-н, если на весы положить этот ваш писк, а на другую чашу — голос любого из этих поэтов, напрягите извилины — какая чаша весов перевесит…
Яшенька, светлого вам полета! Очень странно, что вы не включили в свой список еще одного славного комсомольского поэта с его «Песней»:
В такие дни таков закон:
Со мной, товарищ, рядом
Родную мать встречай штыком,
Глуши ее прикладом.
Нам баловаться сотни лет
Любовью надоело.
Пусть штык проложит новый след
Сквозь маленькое тело
https://www.youtube.com/watch?v=4RNuKMPvjhk
https://www.youtube.com/watch?v=kOpAxZUk318
Всё о том же 😉
«Песня» М.Светлова кончается так:
…
ты не бойся страшных слов:
Сквозь дым и пламя песни
Я пронести тебя готов
На пальцах в этом кресле.
И то, что в час вечеровой
В кошмаре мне явилось,
Я написал лишь для того,
Чтоб песня получилась,
То есть ляпнул для красного словца (с кем не бывает) и тут же повинился.
«Я лучше сам брошусь под паровоз, чем брошу на рельсы героя»
Это тоже Светлов…
Прошу прощения, реплика попала не туда.
Предполагалась Иосифу К-н
Спасибо, Наталья.
Моя хамская реплика «Иосифу» обусловлена одним: модератор позволил Иосифу своей первой репликой плюнуть в лицо автору.
Если бы Иосиф был бы умнее, он бы знал, что те из поэтов, о которых написал Гальперин, оставшиеся в живых, после войны испытали трагическое разочарование в своих юношеских идеалах. Все, до единого.
Иосиф К-н:
31.10.2025 в 03:10
Как же это так получилось, что всё это, написанное с самыми благородными порывами и омытое буквально кровью десятков миллионов, неожиданно превратилось там в нонешнее Победобесие?
========================
Не буду вдаваться в обильные споры, спасибо, что затронули тему с этой стороны, я свое отношение выразил в тексте. Если непонятно — приму за одержимость оппонентов желанием остро высказаться.
Теперь по пунктам. Любая большая идея оборачивается своей противоположностью, а идея всеобщей справедливости — неоднократно, за последние 250 лет. Но это не значит, что все, кто ей поддавался, — или идиоты, или циники. Они жертвы, в первую очередь — романтики всех революций.
Второе возражение. Не стоит путать культуру с пропагандой, я об этом писал отдельно не так давно. Многие поэты писали за идею, а не за пряники от властей. Многие расскаивались в этих властях и этих идеях (скажем, например, Самойлов). Но пропаганда — это преднамеренное внедрение в масссовое сознание, вне зависимости от того, искренен пропагандист или отрабатывает пряники. Не высказывание — а указание.
Третье, если вы, оппонент (?) могли заметить, в основном я привел имена поэтов, которые на фронт попали не в командировку, а в строй. В справедливости их момента творчества сомневаться не приходится.
Четвертое. Любая власть для манипулирования массами использует болевые точки, моменты гордости и т.д. Упрекать за это тех, кто эти моменты вскрыл в своем творчестве — как-то по-детски. Надо смотреть, если власть все время апеллирует к прошлому, выставляет себя его естественным союзником, то есть — ворует память у народа вместо того, чтобы давать новые реальные ориентиры, значит, вина за искажение народных надежд лежит на ней, а не на тех, кто эти надежды пытался озвучить.
Победобесие — это воровство из народной кладовой, где и массовая память, и память каждого из нас, и творческие муки авторов культуры.
Господин Гальперин, Вы по-прежнему в строю.
Вашему посвящению «Отцу, Давиду Гальперину» — достойное место в ряду названных поэтических откровений Гудзенко и Винокурова, Самойлова и Межирова. Добавлю «Его зарыли в шар земной». ФИО Гальперина тех же каратов. Здоровья и радостей.
Спасибо, Лазарь Израйлевич, за сравнение с моими любимыми!
Замечательный рассказ.
Чувство собственного достоинства плюс самоирония .
И просто интересно читать!
Спасибо.
Дорогая Наталья, вы отметили самое трудное!
Генетика, однако…
И, вот, как ни гнобили, как не шельмовали эту науку много лет, нет же! опять всплыла!
Это называется «Всем смертям назло!»
Я искренне благодарен Вам за этот очерк. Он — о преемственности. Он — о верности идеалам отцов.
Самое главное в этом очерке — ИСКРЕННОСТЬ. В нём нет лицемерия.
Мы верили. Мы все, конечно, верили… Этот очерк — о тех, кто верил. Кто искренне верил.
О Твардовском — отдельное СПАСИБО.
Возраст и болячки не дают мне закончить очерк о ВЕЛИКОМ РУССКОМ ПОЭТЕ, КОТОРЫЙ СВОЕЮ ЖИЗНЬЮ И ТВОРЧЕСТВОМ ЗАСЛУЖИЛ НАЗЫВАТЬСЯ ВЕЛИКИМ РУССКИМ ПОЭТОМ.
Спасибо Вам, за искренность, за вдохновение, за память перед отцом.
Уважаемый Яков! Вы помогли мне найти жанр моих заметок — конечно, очерк, как я и пробовал лет пятьдесят назад! И тогда тоже старался быть искренним.