Виктор Соколовский: Велика вина моя!

Слово „вина“, произнесенное Каином, впервые появляется в Торе. Вот что пишет об этом слове известный комментатор Книги Сончино: „Слово авон („вина“) означает как сам грех, так и вытекающие из него последствия, включая наказание преступника.“ „Расшифровка“ значений слова наводит на мысль о „соседстве“ преступления и наказания за него — на мысль поистине парадоксальную, поскольку жизнь убеждает в обратном.

Виктор Соколовский

ВЕЛИКА ВИНА МОЯ!

„И сказал Каин Г-споду: велика вина моя, непростительна.“.

Сколько страдания в словах того, кто хотел стать ближе к Творцу! Но не его дары были приняты Всевышним…

„И сказал Господь Каину: Почему досадно тебе и почему поникло твое лицо? Ведь если будешь добро творить, простится (тебе), а если не будешь творить добро, при входе грех лежит, и к тебе его влечение, — ты же властвуй над ним!“.

Грех победил. Пролилась первая кровь, и Каину, мечтавшему приблизиться к Творцу, пришлось „примерить“ судьбу скитальца, вечного изгнанника.

Родители братьев покинули Сад, унося с собой память о, лишившим их бессмертия, своеволии и две „отметины“ смертного — Страх и Ложь. История сына, продолжившего „центробежное“ движение, добавила к этим „отметинам“ третью, ставшую „двигателем“ нашего мира — Зависть.

Слово „вина“, произнесенное Каином, впервые появляется в Торе. Вот что пишет об этом слове известный комментатор Книги Сончино: „Слово авон („вина“) означает как сам грех, так и вытекающие из него последствия, включая наказание преступника.“ „Расшифровка“ значений слова наводит на мысль о „соседстве“ преступления и наказания за него — на мысль поистине парадоксальную, поскольку жизнь убеждает в обратном.

Впрочем… Вспоминается портрет Дориана Грея, сохранявший черты души его владельца. Портрет менялся от человеческого к дьявольскому, всякий раз добавляя к предыдущему облику что-то от того, что Дориан совершал. Попытка героя Оскара Уайльда уничтожить портрет и тем самым избавиться от него как от свидетеля оказалась равносильной самоубийству. Смерть Грея справедливо считать метафорой уничтожения души. В ее страдании, все более удаляющейся от Творца, и заключается наказание. Человек может не догадываться о страдании, но однажды оно открывается ему в невыносимости пустоты, бессмысленности и в чем-то жутком, что рвется наружу… „Лекарство“ же „самопрощения“ (столь естественное, желаемое) остается во многом иллюзией.

С наказанием души за грех связан феномен, о котором упоминал еще Соломон (Притчи 26): „Лживый язык ненавидит уязвляемых им…“ — Человек, старающийся с помощью лжи причинить зло и достигший своего, ненавидит свою жертву еще больше. А вот Толстой („Хаджи Мурат“):

„Он (Николай I) сделал много зла полякам. Для объяснения этого зла ему надо было быть уверенным, что все поляки негодяи. И Николай считал их таковыми и ненавидел их в мере того зла, которое он сделал им.“

Здесь причина и следствие, питая друг друга, словно ходят по кругу и мы понимаем: предела для раскручивающейся спирали ненависти может не существовать.

История портрета Дориана Грея перекликается с фразой из пьесы Жан-Поля Сартра „За закрытыми дверями“ „Ад — это другие“. Зависимость от другого („состояние под взглядом другого человека“) сравнивается с адом. Этот „другой“ может быть кем угодно. С ним соотносится наша вина, правда, которую нам хотелось бы скрыть от самих себя… Жизнь „под взглядом“ часто мучительна. Когда „взгляд“ неотвязен, „другого“ начинают ненавидеть.

Император Николай ненавидел поляков. Грей, убивавший людей, попытался уничтожить портрет, откуда смотрела на него его совесть…

У всякой драмы есть временная составляющая. Ее протяженность помогает понять меру страданий и меру зла.

История антисемитизма (замешанная все на той же „троице“ — Страхе, Лжи и Зависти) — драма, исчисляемая тысячелетиями. Столько же времени длится жизнь архетипа „антисемита“ — длится „под взглядом“ „другого“ — еврея. Ненависть к нему в чем-то схожа с отношением царя Николая к полякам. Но, глядя на беспредельность ненавистничества, невольно думаешь: как же нужно надругаться над собой, сколько нужно совершить несправедливостей и преступлений против еврея, как нужно лгать, приписывая его „портрету“ собственное духовное уродство, чтобы так ненавидеть его?!

И другой вопрос невольно приходит в голову: простят ли нам когда-нибудь то, что делали с нами?

…„Охранная грамота“ — знак, начертанный Всевышним на лбу Каина, свидетельствовал о раскаивавшемся убийце. Потомку Каина Лемеху, еще дальше ушедшему от Творца, убившему двух людей, раскаяние уже неведомо. В собственных глазах он неподсуден и заявляет об этом своим женам. Кто же наследует Лемеха? Ответ очевиден: тот, кто, идя на преступление, заведомо убежден в своей правоте.

Впрочем, о дальних потомках Лемеха Тора не сообщает. Он представляет тупиковую ветвь. Немецкие комментаторы Книги употребляют здесь слово Entartung — вырождение.