Виктор Соколовский: Никита Михалков. Зеркало для героя

Работать с режиссером было очень непросто, дело порой доходило до „битья посуды“, но побеждало михалковское обаяние, мудрость (слово употребленное в его адрес Мордюковой) и, думаю, невозможность предать фильм, которым актеры уже болели. Тем более, что сниматься в картинах Михалкова почитали за удачу, за честь.

Виктор Соколовский

НИКИТА МИХАЛКОВ. ЗЕРКАЛО ДЛЯ ГЕРОЯ

Когда-то по молодости лет и, вероятно, по слабости характера я нередко отождествлял личность носителя таланта с самим талантом. Конечно, мысль о даровании как о компенсации приходила мне в голову, но для определенных людей я делал исключение. Среди них был и Никита Михалков. Прошло много лет прежде чем слова Фаины Раневской, о том, что „талант, как и прыщ, может вскочить на любой заднице“, прочно утвердились в сознании. Сегодня во мне уже нет ничего, что соединяет автора моих любимых фильмов с нынешним юбиляром.

„Человек — не хозяин своего таланта, он только его проводник.“ — Так говорится в финале фильма „Без свидетелей“, который Никита Михалков снял когда-то. Ах, какая опасная эта штука — искусство! Как часто художник „проговаривает“ в нем свое будущее, а то и судьбу… И однажды „проговоренное“, настигает его… Да так, что сегодня при мыслях о Михалкове в памяти всплывает перекошенное, „смердяковское“ лицо героя Ульянова из того же фильма и слова, обращенные в зрительный зал: „И ты хочешь,… чтобы ужас и безобразие вылезли прямо из суповой миски посреди семейного обеда?“.

Я понимаю природу его „бесогонства“, понимаю, что из него „кричат“ неудовлетворенные, загнанные когда-то в „подполье“ „бесы“ нескольких поколений, „кричит“ художник, переживший свой талант… Но жалость к нему сменяется брезгливостью и отвращением.

Да, путинская эпоха — время рафинированной подлости и коварной провокативности. Апеллируя к низкому, это время зовет словами из „Мюнхгаузена“: „Присоединяйтесь к нам, господин барон, присоединяйтесь!“ Но ведь никто не заставляет „господина барона“ присоединяться! В этом времени есть свои страхи, но нет того ужаса, который пережило поколение Михалкова-старшего. Откуда же тогда это поистине опричниковское рвение гонителя „бесов“?

Мне запомнился Михалков в августе 1991 года. Он пришел в Белый дом, чтобы присоединиться к его защитникам. Листьев взял тогда у него интервью. Говорил Михалков несколько сбивчиво, эмоционально: „Мы должны сейчас абсолютно сознательно решить: дадим мы право обращаться с нами так или не дадим? Есть у нас национальное самосознание или нет? Дадим мы возможность обращаться с нами с позиции силы, как это было многие годы?“

Нет, не могу я согласиться с мнением, утверждающим будто Михалков „всегда был таким“. Не могу еще и потому что очень уж искренни и глубоки были его лучшие фильмы. Разумеется, отождествлять произведение с автором наивно. Но также неверно и отвергать их родство. Режиссер, кроме прочего (а может и прежде всего!) — дух, душа фильма. Сообщить другим свое видение, переживание так, чтобы оно стало собственностью каждого из съемочной группы, „заразить“ ими людей… тут без души не обойтись. „Семейственность“, прежде невиданная, вводимая Никитой на время съемочного периода, много говорит о нем. Вспоминает Александр Адабашьян: „Михалков просил, чтобы каждый артист, независимо от объема его роли, весь съемочный период провел в Пущино. С семьей, с детьми, чтобы ходить в лес за грибами, купаться в реке, по вечерам ходить в гости и за чаем говорить о погоде на завтра, о том, что завтра снимать и как играть, — так эти чаепития переходили в репетиции, но четкого разграничения на „дело“ и „не дело“ не существовало… И труд был не в тягость, и досуг естественно и ненавязчиво заполнялся размышлениями о работе… Были, естественно, и споры, и ссоры, и обиды. Однако и тут предусматривалась возможность для выхода отрицательных эмоций…“

А вот что писал старший брат Никиты, Андрон Кончаловский: „Иногда я вижу повторяющийся сон. Вижу себя на съемках Никитиной картины. Удивительная, исключительно красивая декорация. Какие-то бесконечно красивые костюмы. И какие-то исключительно хорошие отношения. Все вокруг так хорошо, что с завистью думаю: „Как у него все здорово! Как красиво! Как замечательно поставлен свет! И как все вокруг ему преданы! Опять у него на картине все лучше, чем у меня!“ Я просыпаюсь с нехорошим чувством: „Почему так?“ …Никита не бывает один. Вокруг него команда. Я завидую (это, конечно, не черная, а белая зависть) не картинам, им снятым, а атмосфере, которую он вокруг себя создавал, его коллективу, его способности объединять вокруг себя людей“.

Атмосфера, команда… Многие участники его „команд“, воплощая замысел режиссера, становясь частью „мозаичного“ полотна, работали одновременно и на свою биографию.

Роли Елены Соловей („Раба любви“), Александра Калягина („Неоконченная пьеса для механического пианино“), Людмилы Гурченко („Пять вечеров“), Олега Табакова („Несколько дней из жизни Ильи Ильича Обломова“), Нонны Мордюковой („Родня“) принадлежат к числу лучших достижений выдающихся актеров.

Соавторы Михалкова… В числе первых — долгое время бессменный, великий кинооператор Павел Лебешев. Почти все, что мы видим на экране, снято его камерой.

Послушаем музыку, написанную Эдуардом Артемьевым к фильму „Свой среди чужих, чужой среди своих“, к „Рабе любви“ и согласимся, что композитору удалось наполнить ставшие классикой ленты подлинными шедеврами.

Работать с режиссером было очень непросто, дело порой доходило до „битья посуды“, но побеждало михалковское обаяние, мудрость (слово, употребленное в его адрес Мордюковой) и, думаю, невозможность предать фильм, которым актеры уже болели. Тем более, что сниматься в картинах Михалкова почитали за удачу, за честь. Узнав, что режиссер собирается снимать очередной „чеховский“ фильм, Мастроянни, любивший Чехова и ценивший фильмы Михалкова, обратился к тому с предложением сняться в новом фильме. Так возникла картина „Очи черные“ с Марчелло Мастроянни в главной роли.

Я пишу и понимаю, что не способен соотнести написанное с фигурой юбиляра. В памяти возникает „Превращение“ Кафки… Почему и когда началось „превращение“ живого, фантастически талантливого человека в нынешнего „бесогона“?

Тогда, в 91-м он сказал важные слова: „Каждый должен делать дело на своем месте“. Если бы он остался им верен! Если бы сознание не покидали слова монолога, которым заканчивается фильм „Без свидетелей“: „Мне кажется, что у каждого человека в его душе звучит тихий-тихий звук — его нота. Это звук его единственности, его существа, его сути… И вот если звучание, совершаемых человеком поступков, не совпадает с этим звуком, с этой нотой, человек не может быть счастлив…“.

Неужели, пережив однажды вместе с героиней фильма сказанное, он не вспоминал об этих словах? Или попросту не устоял перед вечным искушением художника, полагающего, что прекрасные картины, им созданные, слова, в них сказанные, сами по себе ограждают его от Зла? Что за талант простится все?

Как бы там ни было, но место ищущего, сострадающего художника исподволь занял… барин, истиной уже владеющий. „Барин приехал!“. Ах, как гениально угадал Рязанов с Паратовым! „Век еще не создал красивого такого!“ Вся михалковская самовлюбленность, барское высокомерие вкупе с пренебрежительностью, со временем все более бьющие в глаза, были уже явлены в его блистательном Паратове, которым он отметил свой сорокалетний юбилей.

Прошло почти двадцать лет с того памятного интервью в Белом доме. В 2010 году Михалков опубликовал манифест просвещенного консерватизма, названный им „Право и правда“. Дабы автор мог поделиться мыслями со зрителями, его пригласили на телевидение. В оппоненты позвали Дмитрия Быкова.

Никто не вспоминал в тот вечер слова Михалкова о том, что „каждый должен делать дело на своем месте“. А если и вспомнил, то молчал. К тому времени стало очевидно, что „королевство“ Михалкову „маловато“, что ему нужны другие „команды“ и, как выяснилось, другие однодумцы… Впрочем, и лицо вышедшего к зрителям автора манифеста, отличалось от лица прежнего Михалкова. Оно было вроде бы все тем же, но куда-то подевались былые его живость, подвижность, блеск глаз…

Михалков как бы стоял на внутреннем пьедестале, которому прежнее уже не могло „приличествовать“. Познавший истину, он одалживал снисходительностью…

„Мы — дидактики.“ — сказал однажды Андрон Кончаловский о российском сознании. Говорил ли он с братом когда-нибудь об этом? Если разговоры такие велись, то наверняка и о том, что дидактизма следует опасаться, что чем больше менторства, тем более страдает искусство… И быть может они вспоминали любимого ими Чехова. Вот уж кто избегал дидактики!

Но именно это и случилось с нашим героем. („О, Господи! Теперь я знаю наверное: достаточно один раз предать, один раз солгать тому, во что верил, что любил, уже не выбраться из цепи предательства, лжи… уже не выбраться!“ („Неоконченная пьеса…“))

В начале 10-х появилось видео Андрона Кончаловского „Ужаснись самому себе“. Приведя статистические данные, Кончаловский говорил о том, что „Россия приближается к демографической и моральной катастрофе, какой никогда не испытывала“. „Невозможно отменить тот факт, что непременное большинство русского населения практически не меняется в своих фундаментальных характеристиках уже много веков… Ваши угнетатели выходят из ваших же рядов!“ И вывод: правда, какой бы горькой она ни была, — вот что необходимо стране!

По-другому выглядела правда младшего брата. Призыва, взглянув на себя в зеркале истории, ужаснуться в манифесте мы не найдем. Зато обнаружим другое: „Современный общественный строй, представляющий собой гремучую смесь из догоняющей Запад либеральной модернизации… не устраивает большинство россиян“. „Люди устали выслушивать декларации о политической независимости, внимать призывам к индивидуальной свободе и верить сказкам о чудесах рыночной экономики.“

Сегодня мы сполна узнали значение многих положений михалковского манифеста: „Надо, наконец, понять и раз и навсегда усвоить, что Россия — континентальная Империя, а не национальное государство…. Нам свойственно особое сверхнациональное, имперское сознание… Армия — это культура в форме служения отечеству. …“. Сегодня, зная о преследованиях, убийствах, судебном произволе, немыслимых тюремных сроках, пытках, мы вполне можем оценить слова о том, что „ограничение свободы человека властью возможно. Но возможно тогда и только тогда, когда это ограничение принимается им добровольно, свободно и доверительно.“.

Говорить же об искажении смысла, написанного 15 лет назад, невозможно: исходящий сегодня ненавистью автор — лучшее подтверждение открывшейся сути его манифеста!

20-е годы, война против Украины… Мы снова видим Михалкова в студии. Перед ним — его нынешняя аудитория, его „команда“. Разговор идет о преподавании украинского языка на оккупированных территориях. Михалков: „Украинский язык стал образом русофобии… То есть словосочетания, которые мы слышим в украинской транскрипции или произношении, и для нас и для мира, и для них самих являются формулированием ненависти к России… Поэтому, если предметы будут преподаваться на украинском языке — это катастрофа! Это — заложенная мина в историю!“ „Команда“ понимающе кивает…

Ну, а мы, не принадлежащие к ней, вправе спросить: если это не фашизм, то что это?

Юрий Нагибин писал в 60-е годы о „праве на глупость“, которым охотно пользовались его соотечественники. Путинский режим пошел дальше. Он дал человеку право на откровенное скотство, сделал его нормой. Разнузданное ненавистничество, невиданное в советские „травоядные“ времена, — следствие этой „нормы“. Что же до Михалкова, то он — один из многих, кто охотно воспользовался ею.

„Если ты ненавидишь — значит тебя победили“. Кто или что победило Михалкова?

Размышления над ответом привели меня к… „Вишневому саду“. Жаль, что кроме Паратова, воплотившего „барскую“ сущность Михалкова, юбиляру не довелось сыграть Фирса в чеховской пьесе. Как неподдельно искренне могли быть произнесены им слова старого лакея: „А воля вышла, я уже старшим камердинером был. Тогда я не согласился на волю, остался при господах… И помню, все рады, а чему рады, и сами не знают.“

Барин-лакей — не оксюморон. В этом сочетании — своеобразие российской истории. Фирс мог выйти на свободу в 1861-м. Михалковы — после екатерининского указа от 1785 года, по которому дворяне переставали считаться холопами государевыми.

Но, как и Фирс, Михалковы, по сути своей, остались лакеями. Вся разница лишь в том, что если Фирс „сросся“ со своими господами, которых любил, то государственные холопы Михалковы готовы были присягнуть любому, кто воплощал верховную власть и давал им возможность чувствовать себя барами.

Вот этот то барин-лакей, проигравший битву против унаследованного им Холопства, и ненавидит язык людей, осмелившихся стать свободными… И снова вспоминается монолог из его фильма „Без свидетелей“: „Я всегда считал себя исключением. Считал, что за талант прощается все! Это неправда! Человек не хозяин своего таланта, он только его проводник, и тот, кто этого не понимает, однажды просыпается бездарным! И вот я, я — бездарность!“.

… Здесь можно было бы поставить точку. Но вспомнился молодой Михалков в фильме „Я шагаю по Москве“ — обаятельный Никита, не знающий что ждет его впереди, поющий ту самую песню…

И подумалось: как милосердна жизнь, не дающая молодости встретиться со своей старостью!