Яков Махлин: Ни страны, ни погоста…

Хотелось бы глянуть в глаза сотрудникам киевских учебных заведений. Тем, что узнавали в лицо моих родственников и родственниц, сочувствовали за недобранный до проходного балл или полутора. Измывались. И заполняли аудитории посредственностями, от которых обществу никакой пользы, кроме вреда. Чего ж удивляться качеству отечественных промышленных изделий и остальной продукции?

Яков Махлин

НИ СТРАНЫ, НИ ПОГОСТА…

В заголовке — строка из стихотворения Нобелевского лауреата, русского поэта, еврея по национальности Иосифа Бродского. Стихи истинных творцов всегда многозначны. Выпукло отображают вещи и события. Порой несовместимые.

Набрался, наконец, храбрости, попытаюсь рассказать о встрече полувековой давности. Встрече с книгой о поэте, чьи стихи знал с довоенного детства. В переводе на русский с идиш. На идиш столетиями общалась значительная часть жителей Украины. Многие из них расстреляны в Бабьем Яру. А за четыре года до того страшного сентября их лишили возможности учить своих детей на родном языке.

Небольшой томик «Жизнь и творчество Льва Квитко» я купил на юге Кольского полуострова, в Кандалакше, в 1976 году. Сорок девять лет тому назад. Листал, читал и откладывал в сторону. Ощущение, вроде, хожу по громадному кладбищу, ищу безымянную могилу. Ни страны такой, ни погоста нет. Будто их и вовсе не было.

Триста страниц вобрали в себя воспоминания о большом поэте, творившем на языке, вымаранном из памяти. Теперешним читателям долго объяснять, а «люди технего времени» понимали, что речь о хрущёвской эпохе «позднего реабилитанса». Вроде бы снявшей с членов Еврейского антифашистского комитета клеймо врагов народа.

Вместе с убитыми деятелями искусств была втоптана в лагерную пыль душа народа, его язык. Нет, наверное, в истории человечества другого примера, когда вслед за моральным уничтожением — запретом на учёбу на родном языке — последовало тотальное уничтожение носителей языка.

Шесть миллионов человек говорили на идиш. Языке, расцветшем в конце цивилизованного XIX века и подарившего миру Шолом-Алейхема, его сподвижников. Не хочется оглядываться, но в период расцвета античных цивилизаций на греческом и латыни говорили, ну, может быть, десять-двадцать миллионов.

Со всех сторон независимые страны, такие, как Финляндия, Литва вкупе с Латвией, Словакия и т. д., не насчитывают вместе с диаспорой шести миллионов… Как бы выглядела карта Европы, если бы ядерная корова слизала страны эти? Страшно представить.

Приверженцы иудейской религии в свободное от молитв время говорили на языке, понятном соседям. Иначе в жестоком Средневековье не выжить. Благодаря языку не растворились евреи среди соседей.

Правоверному иудею предписывалось иметь семью, родить сына, обучить его грамоте. Дабы Всевышний понимал его с полуслова. Хедер (школа) и Меламед (учитель) — самые уважаемые понятия у жителей заштатного местечка.

На густо пропитанной жизненными соками почве выросло под Уманью удивительное явление по фамилии Квитко, по имени-отчеству — Лев Моисеевич. Из-за беспросветной бедности и нужды поэт в детские годы школу видел только снаружи. Искреннее изумление перед солнцем и природой, доброжелательность, восхищение неофита — питали его любознательность. Стихи его понятны детям, поднимают настроение взрослым.

С тридцатых годов в СССР не было ребёнка, который бы не знал наизусть стихотворений Льва Моисеевича. Про Анну Ванну и отряд, что хочет видеть поросят, про письмо брата красноармейца Климу Ворошилову. Корней Чуковский, Самуил Маршак, Михаил Светлов, Борис Слуцкий переводили стихи Квитко на русский. На украинский — Павло Тычина и Максим Рыльский.

Квитко заговорил на всех языках союзных, автономных республик и автономных областей. В сносках к книге «Жизнь и творчество Квитко» пытался пересчитать языки, на которых поэт общался с юной аудиторией и каждый раз сбивался со счёта, дойдя до двадцати, тридцати, сорока…

Поэт общался с читателями на немецком (республика Поволжья), на якутском, мордовском, карапалкатском, армянском, чувашском, таджикском, карельском (до сих пор из-за обилия диалектов в Карелии нет письменности, пользуются финским), татарским, адыгейском… Прерываюсь, чтобы не сбиться со счёта. Переводы сохранились, радуют детвору и их родителей.

С оригиналами стихотворений на языке идиш история другая. Их некому читать.

В тысяча девятьсот тридцать седьмом году, когда я только учился говорить, обучение на идиш в школах резко прекратили. Повсеместно. За исключением образованной на задворках озера Байкал Еврейской автономной области.

В Биробиджане орган обкома партии продолжал выходить на идиш до конца века. Точно знаю. Тиражом, смешнее некуда, а всё-таки. Направленные в те места по комсомольскому набору евреи приспособились к непривычным условиям. Довелось на юге Кольского полуострова, в райцентре Умба, познакомиться со специалистом, приглашённым из Биробиджана в местный леспромхоз. Обучать молодёжь профессии сучкоруба. Спиленные стволы, то есть, хлысты, необходимо освобождать от сучьев. Сучкоруб для меня — первый встречный, что свободно читал текст на идиш, справа-налево. Выписывал газету с другого конца страны. Пока новости добирались до берега Белого моря, они становились старостями. Но других источников информации этот лесной человек не признавал.

Книгу о великом еврейском поэте Детгиз выпустил тиражом в 50 тысяч экземпляров. Закрыл, как тогда говорили, тему. Воздал должное человеку, уничтоженному подручными Берия. Формально, всё так. Составитель тома, человек, на кого со своих восемнадцати я глядел, как на образец глубоких знаний и честности, Мирон Семёнович Петровский, ничуть не виноват. Он сделал всё, что мог. Даже больше. Недаром издательство в конце оглавления расщедрилось на строку: «Краткие статьи и примечания к письмам М. Петровского».

В памятном 1917 году первую книгу Квитко издали на идиш в Киеве. Поэт переехал в Харьков (жил в одной коммуналке с Павлом Тычиной), потом в Киев — получил квартиру в знаменитом доме писателей на Фундуклеевской. Позже перебрался в Москву. Корней Чуковский считал Квитко украинским писателем.

Мирон Семёнович дотошно и основательно поработал в архивах, уточнил имена, фамилии, даты, источники. Издательство в благодарность предоставило Мирону несколько страниц для статьи о значении творчества поэта.

Воспоминания жены поэта, его друзей и переводчиков. Но у «позднего реабилитанса» свои законы. Свидетельства близких поэта набраны нонпарелью. Мельчайшим шрифтом. Читать трудно. Очки не спасают, то и дело приходилось давать зрению отдых.

Но и такое пренебрежительное отношение к читателю меркнет перед возможностями органов. Они подстраховались. Применили «вариант Б».

На Украину, в Киев, в Лавку писателей, книга Петровского попала в весьма ограниченном количестве. Сейчас не установить, кто, почему и куда приказал растыкать тираж, но точно знаю — в Кандалакшу Мурманской области прибыл целый контейнер. Зашёл в магазин и обомлел — вся полка заставлена книгами о Квитко. Пару пачек послал Мирону в Киев. Он смог вручить по экземпляру людям, которые помогали ему в сборе материалов. Единственный раз, когда Петровский не протестовал. Обычно я слал с севера копчёного окуня или палтус. Мирон наотрез отказывался. А тут даже спасибо сказал.

Не знаю — что теперь ворошить — как бы я рос, если бы меня опекали бабушки с дедушками на идиш? Отголоски того общения вошли в русскую литературу, в её одесский вариант. Украсили его. Оглянемся на Ильфа с Петровым и Катаевым, на Бабеля, на Олешу, на Жванецкого. Как перец, соль и прочие специи они добавляют вкуса. И разжигают аппетит.

Должно быть, слова да интонации на идиш застряли в моей памяти в ползунковом возрасте. Иначе почему бы мне так трудно давалась учёба в школах, где кроме русского с областными выговорами присутствовали татарский и латышский языки? Возвращение в родной Киев добавило трудностей. Диктантов боялся.

Поздно, да и не к чему выяснять, обеднел я или не очень из-за того, что был лишён естественной среды, что прикипел к русской культуре и литературе? И к языку, соответственно. Но в том-то макиавеллевская сущность сталинской политики, что, лишив меня культуры предков, клеймо в паспорте поставили. По образованию, образу жизни, пристрастиям — я как бы русский. Но второго сорта. Или третьего. В некоторых бывших республиках, включая мой Киев, и того хуже. Недаром, большая начальница, не стесняясь моего присутствия, размышляла об отщепенце, умотавшем с женой в Израиль. Дескать, чего ему не хватало? Работал, пользовался уважением. Ну, не директором или главным инженером, конечно, но работал же…

Возможность учиться на гуманитарных, на медицинских факультетах, стать лириком или физиком, постоянно урезалась. Поднаторел в антисемитизме многолетний ректор Киевского университета по фамилии Белый. Как он совмещал свои воззрения с членством в интернациональной по названию партии — загадка необъяснимая. Его установки продолжали продолжать и после смены власти.

Мой сын увлёкся языкознанием, поступил на классическое отделение филологического факультета. Я перевёз семью на родину предков, редактировал частную газету. Был рад и горд, что мои навыки сгодились на родине. Захожу в кабинет, а меня ждёт посетительница. Представилась, преподавательница факультета, где учится сын. Киевлянка, дочь женщины, что в годы оккупации спасла еврейских девушек, давала им приют и кормила. Вошла в число Праведников мира. Но об этом я узнал потом, а тогда посетительница огорошила:

— Спасайте ребёнка, зав. кафедры и её прихлебатели третируют парня, как еврея…

Оторопел, сослался на национальность жены:

— Он же только наполовину…

— А им всё одинаково, хоть на одну шестнадцатую. Они не успокоятся.

Ассоциации имеют способность сближать факты. Сталинская Канцелярия лишила несколько поколений евреев возможности получить образование на родном языке. И опять прав экс. посол России на Украине господин Черномырдин: «Давно не было такого и вдруг опять!». Имею в виду запрет на государственном уровне общаться на русском языке.

Никакие не басни, а самая, что ни есть жизнь. По причине возраста волей-неволей всё чаще прибегаю к помощи врачей в поисках возможности оплатить лекарства. Пошёл на медкомиссию за документом на инвалидность. На всякий случай, вдруг пригодится. Молодая врачиха углубилась в бумаги, на меня не глянула. Выпалила:

— Почему это Вы говорите со мной на чужом языке, не знаете государственного?

Не сдержался:

— Меня столько раз выгоняли из страны, что теперь сам выбираю, на каком языке говорить!

Докторица молча поставила закорючку на бланке.

Вторая мировая слизала кровавым языком шесть миллионов людей, говоривших, писавших и думавших на идиш. Посланцы западных областей на филологическом факультете Киевского университета могли бы оживить мозги не таким уж давним прошлым — первыми шагами Украинской народной республики.

В семнадцатых-восемнадцатых годах прошлого столетия УНР выпустила в обращение банкноты с символами Украины. Номинальную стоимость купюр в цифрах продублировали на языках национальных меньшинств — на польском и идиш. Представляете количественный состав меньшинства, если на денежных знаках не обошли его вниманием?

Львов и окрестности после 45-го года поставили на политический небосклон знаковые фигуры. Достаточно назвать политиков Явлинского и Чубайса, деятелей искусств Башмета и Ярмольника. Родители привезли их в западные районы уже после войны. А тех, кто жили в этих местах столетиями, не осталось в живых никого.

Поделюсь детскими воспоминаниями. В городе Павловске Воронежской области нашла убежище еврейская семья, сбежавшая от нацистов. Все они были из Польши. Западынцев — никого. Маме было трудно с ними общаться. Украинский она знала, а по-польски не понимала, обходилась жестами да идишем.

Среди сверстников, что родились до войны, поступили в вузы, чьи отцы погибли на фронте. Закон о ветеранах выполнялся более-менее неукоснительно. Естественно, в киевском варианте. Одна из лучших учениц соседней женской школы удостоилась золотой медали, что само по себе говорило о её филологических способностях. Претендентов в гуманитарии выкашивали задолго до экзаменов, а тут — вынуждены поставить пятёрки.

Негласные инструкции превыше всего. Не мытьём, так катаньем. В университете и в инязе золотой медалистке отказали наотрез. В пединституте встретили улыбками, но предложили единственное свободное место — на факультете украинского языка с логопедическим уклоном. Абитуриентов с глубинки туда калачом не заманишь. До самого диплома группа числилась самой маленькой в институте. Такое пристанище предложили русскоязычной девушке. Эвакуированной в глубокий тыл, благодаря чему и выжившей.

Среди следующего поколения ни один из моих знакомых не учился в Киеве, даже на вечерних или заочных отделениях. Дипломы привозили из Белоруссии, Молдавии, России, из республик Средней Азии. Не хотелось бы, да сошлюсь на свой журналистский ляп. Не привык, чтобы мне редакции возвращали материалы по причине сомнительного качества. А тут сам виноват. Ограничился монологом героя очерка, не перепроверил подробности.

Представитель молодой поросли диссидентов в период массового отъезда евреев развернулся по полной. Активиста привлекла возможность подзаработать на помощи отъезжающим. Киевлянин. На суде он доказывал, что претензий к советской власти у него нет и быть не может, поскольку диплом о высшем образовании получил. В Кишинёве…

Долго я собирался с силами. Кладбище, пусть виртуальное, не располагает к променадам. В сентябре 2025 года посчитал черновой вариант заметок законченным. Включил телек: что там за окнами происходит?

Сотни (или сколько было телеканалов?) давно слились в один государственный. Прислушался. Передача, потом ещё одна и ещё. Посвящены памяти скульптора, графика и поэта Сидура. Его фамилией назвали пьесу, поставленную на родине творца, в бывшем Екатеринославе. Инвалид той страшной войны прославился скульптурами из металла, они украсили города Европы. И в литературе Сидур, как говорят украинцы, не пас задних. В перестроечные годы вышли (на русском языке) его стихи и проза.

Подробности уточнил по Энциклопедическому словарю первых постсоветских лет. А телеведущие и их гости, кто пять, кто двадцать минут втлумачивали зрителям, почему спектакль назвали фамилией деятеля искусств родом с Украины. Рассказывали, как трудно художнику работалось при коммунистическом режиме. Студию, где он ваял из металла, ему определили в подвале. Если бы не зарубежные поклонники таланта, о великом сыне города на Днепре никто и не узнал. Разве семьи знаменитых академиков Союза надгробия Сидуру заказывали.

Фамилия Сидур то и дело всплывала в разговоре, во всех падежах и склонениях. Звучала загадочно и интригующе. В редких случаях вклинивалось имя — Вадим. Но то, что речь не просто об уроженце Украины, а еврее по национальности — ни слова, ни намёка. Отчество Сидура — Абрамович — ни разу не прозвучало. Национализировать достижения земляка — за политиками последнего розлива на Украине не заржавеет. А сказать о его еврейском происхождении — язык не повернулся.

Объяснения преподавательницы, возмущённой отношением к студенту в Киевском университете — до сих пор не могу вытряхнуть из ушей:

— А им всё равно, хоть на одну шестнадцатую!

Застряла, зудит и обрастает грязными фактами.

Бабий Яр наполовину выкосил моих родственников. Троюродных братьев-сестёр, вместе с племянниками и племянницами, по пальцам одной руки перечтёшь. Со многими, в силу разных пертурбаций, не был знаком.

Лишь в девяностых подружился с троюродным братом — перед его отъездом за бугор, в Соединённые Штаты. Был он из нежинских Махлиных (у меня отец и мать — однофамильцы), что из поколения в поколения работали малярами. Гены сказались, Изя окончил художественный институт, стал графиком, борозды не портил. Наоборот.

С остальными родственниками знакомство было скорее шапочным. Те, что помладше, делились обидами. Девушка поступила на вечернее отделение физмата лишь с третьей-четвёртой попытки. Вторую так и не приняли в мединститут. Истории банальные в своей повторяемости и безысходности.

Сейчас общаемся чаще по Интернету. Судьба раскидала родственников по Земному шару. Места, где родились и выросли, у них перед глазами. Помогаю им ретушировать ностальгию.

А сам себе думаю. И вспоминаю. Коллаборационистов нацисты использовали на разного рода грязных работах — для расстрела евреев, надсмотрщиками в концлагерях и такое прочее. Преступления их не имеют срока давности.

Хотелось бы глянуть в глаза сотрудникам киевских учебных заведений. Тем, что узнавали в лицо моих родственников и родственниц, сочувствовали за недобранный до проходного балл или полутора. Измывались. И заполняли аудитории посредственностями, от которых обществу никакой пользы, кроме вреда. Чего ж удивляться качеству отечественных промышленных изделий и остальной продукции?

Доктора и доценты, исполнители гнусных инструкций, спокойно дождались пенсии. Без угрызений. Убийство и есть убийство. При помощи пули или заниженной оценки — без разницы. Им хоть бы что. Не переживают. Разве в церковь иногда ходят. Модно время от времени ставить свечку. Кому?

На протяжении тысячелетий людей, умеющих читать и писать, было на порядок меньше, чем ныне доцентов и профессоров. Иудейская религия предписывала своей пастве учить сына-наследника грамоте. С трёх лет. Мозг ребёнка постигал абстрактные понятия — буквы, цифры — тогда же, когда малыш начинал разговаривать.

Нет ничего удивительного в том, что обитатели еврейских гетто овладевали науками, проявляли себя в коммерции и в искусстве раньше, и основательнее сверстников из местного населения. Отсюда династии Ротшильдов, что держали на коротком поводке императоров, королей и баронов. На просторах царской России вырывались вперёд те губернии, где генералу удавалось завести внештатного умного помощника — еврея.

Появление на сегодняшнем Олимпе Соединённых Штатов весьма состоятельных выходцев из Советского Союза не удивляет. На просторах бывшей необъятной родины уроженцы черты оседлости тоже ведь показали себя. Недаром в средоточии военных секретов — городе Сарове — установлен памятник академику Харитону.

А если бы евреев не дискриминировали, не зажимали?

Пусть в силу разных причин не сбылись прогнозы демографов относительно роста населения бывшей Российской империи до параметров Индии или Китая. Но уж по части научных открытий лидерство одной шестой части суши стало бы несомненным.

Не случилось. Моральный гнёт повымел жителей черты оседлости. В места, где легче дышалось. Чиновники, которые десятки лет проводили в жизнь постулаты малообразованного Сталина, искренне верили, что заботились о судьбах многонациональной страны. И это они, а не диссиденты с интеллигентами, разворотили до основания фундамент, на котором единственно может устоять государство и её будущее.