Олег Кац: Пикник на проспекте Гагарина

Наш проект реконструкции заключался в строительстве наземного комплекса, два трех— и пятиэтажных зданий производственного цеха, в котором проводилась первичная обработка винограда, подготовка купажа и розлив готовой продукции, лифта на глубину восемьдесят метров, где рождалось и выдерживалось вино.

Олег Кац

ПИКНИК НА ПРОСПЕКТЕ ГАГАРИНА

(По Бессарабии бродили…)

Когда я служил под знаменами «Гипрожида», уже знакомого читателю Укргипропищепрома, приходилось ездить по совершенно разным командировкам. Один из видов занятий, доступных старшим инженерам, были увлекательные поездки на уникальные предприятия. Самая первая такая поездка имела командировочное задание согласовать с подрядной стройорганизацией сметную документацию на производство работ. Такое невразумительное канцелярское название означало, что строитель обязуется, рассмотрев сметное обоснование и проектную документацию, никогда больше не требовать дополнительного финансирования. Конечно, и это обязательство иногда нарушалось, но предъявив в местный райком подписанный строителями протокол, можно было добиться отмены претензий и даже замены нерадивого начальничка-строителя… если это, конечно, совпадало с интересами партийной власти. А иногда объекты особой важности контролировались с самого верха, из Москвы.

Таким был завод шаманских вин в п. Криково, обрабатывающий все вина Молдавии. Вино само по себе интересный продукт, но завод производил даже оборонную продукцию — вино Совиньон, красное вино для персонала атомных подводных лодок, препятствующее накоплению в костях радиоактивных изотопов.

Мы с приятелем, инженером-электриком Сашей Лазаревым, ныне (надеюсь) проживающем в штате Нью-Йорк, и были туда направлены. Предварительно запаслись огромной сумкой 😊

Приехав в Кишинев, поселились в гостинице и пошли прогуляться по городу.

Читали вывески. Например, «Алиментара» — это посуда. На каждом углу был магазинчик или парикмахерская, или еще что-то. Подходя к очередному переулку, Саша предложил поспорить — нам были видны последние буквы вывески. Он считал что там парикмахерская (берберия), а я решил что сберкасса (кассерия), потому что мы как раз проходили мимо парикмахерской. Саша победил, и я тут же купил бутылку замечательного многомедального кагора.

Придя в гостиницу, откупорили, насладились с вечерним чаем, а наутро отправились на завод в тряском автобусе, ползущем между виноградниками в облаке желтой глинистой пыли. Нам это не нравилось, но за вредность все равно не доплачивали…

Приехали в заводоуправление, нас там уже поджидал начальник ОКСа, некто Нисимблат, словоохотливый и деловой симпатичный мужик, бывший военмор.

Подрядчики уже ждали, готовые к бою за свое кровное.

Уныло убедившись, что в моей смете все переучтено, особенно запасы кабеля и провода, подрядчик стал посматривать в сторону выставленной на столе кабинета технической безопасности небольшой батареи бутылок без этикеток. Саша тоже практически не имел замечаний к смете, Нисимблат погрузил в подставленную строителями сумку эту самую батарею и отправил их восвояси.

А мы выжидательно смотрели. ОКС утвердил протокол, поставил печать и сказал — а теперь с вами разберемся.

И мы с огромной пустой сумкой отправились на экскурсию.

Наш проект реконструкции заключался в строительстве наземного комплекса, двух трех— и пятиэтажных зданий производственного цеха, в котором проводилась первичная обработка винограда, подготовка купажа и розлив готовой продукции, лифта на глубину восемьдесят метров, где рождалось и выдерживалось вино.

Подъехали машиной к изгороди, опутанной по верху колючей проволокой, сильно вооруженный охранник пропустил нас, и мы пошли по дороге, справа от которой был огромный карстовый провал, похожий на южноамериканские. Провал, заполненный зеленоватой вонючей водой, был глубиной метров сто пятьдесят, а на другой его стороне его виднелись многочисленные дыры-пещеры, где бродили за сеткой зеки и летела известковая пыль. Слева от дороги была бугристая заросшая терновником скала, а в ней большой проход, похожий на улицу с двусторонним движением, там горел в глубине свет и висело название «проспект Гагарина».

Вправо и влево от проспекта были похожие на кишиневские переулки ответвления и тоже висели указатели — авеню Бужор, авеню Пуркарь, авеню Совиньон и другие не запомнившиеся мне названия. И были запертые двери от коллекционных стоек с шампанским. Одна была застеклена как музейная витрина и висела надпись — шампанское 1937 года.

Нисимблат подвел нас к маленькой железной двери в стене (почти по Катаеву 😊), погремел огромным железным ключом, и мы вошли в дегустационный зал, обставленный потертой антикварной мебелью. Посреди зала стояли составленные вместе столы, на стенах застекленные полки с разнокалиберными бутылками, а в дальнем углу была еще одна дверь с охранной сигнализацией. Она открылась, и по узкому извилистому коридору мы прошли в новостройку, новый дегустационный зал. Передняя часть большого помещения была отгорожена завесой из больших чеканных медалей, за ней виднелся роскошный громадный стол, окруженный красивыми стульями. «Стол делали и полировали прямо здесь, — сказал Нисимблат, — но нам сюда».

По левую руку была комната с вывеской «Каса маре», главная гостиная в традиционном молдавском стиле, служившая для приёма гостей, семейных торжеств и свадебных обрядов.

А по правую был другой, действительно главный зал —  Морское дно, построенный к торжественной дате, кажется, к юбилею СССР или созданию Молдавской ССР.

— Вы здесь первые посетители после секретарей всех союзных республик.

Нисимблат подошел к каменному бассейну, засунул куда-то руку, поковырялся, и на лежащий в бассейне громадный океанский якорь зажурчал подсвеченный мигающими разноцветными лампами фонтан воды. Блики мерцали на потолке, и действительно было похоже на волнующееся над нами море.

Вокруг бассейна был круглый стол, и стояли резные кресла обитые мягкой кожей, звучала негромкая молдавская музыка и был разлит дивный аромат цветов.

Нисимблат опять куда-то сунул руку, откуда-то издалека послышался звонок, и немедленно вошла девушка с подносом, на котором стояла пара бутылок и изящные посудки с закусками типа севрюги, икры и сыра.

Нисимблат отдал девушке нашу бездонную сумку и сказал — по высшему разряду.

А мы сидели с отвалившимися челюстями, глядя на ухоженное и невероятно прекрасное лицо. Куда там Марине Влади!

Девушка вышла, Нисимблат, улыбаясь, достал из внутреннего кармана большой складной бумажник:

— Я вижу, на вас произвела впечатление подавальщица — и развернул бумажник, в котором оказались четыре или пять фото дев неописуемой внешности, всех мыслимых мастей. — Подбирали со всего Союза по конкурсу, а одна даже из Конго. На временную работу.

Девушка привезла на тележке нашу сумку… мы снова охренели, глядя на нее.

После перекуса вышли, с трудом волоча добычу за две ручки, подошли к проходной.

Охранник профессионально и плотоядно сказал — Что несем? Открывайте.

Нисимблат что-то сзади негромко сказал по-молдавски и охранник посторонился, пропуская.

— Что вы ему сказали?

— Ничего особенного, сказал, что у него глаза лопнут, если увидит.

Мы посмеялись.

Еще пару раз я ездил туда на авторский надзор, присутствовал при землетрясении, глядя со второго этажа общежития, видел, как ходили вправо-влево бетонные перекрытия недостроенного сейсмостойкого производственного корпуса, и пил с Нисимблатом в беседке молодое вино, от которого при ясной голове ноги становятся ватными.

А потом случилось миротрясение, я ушел в атомщики, а СССР приказал долго жить.

Что и делаю по мере возможности.