Борис Неплох: Как это говорят в Берлине

Апрель 90-го — время особое для ГДР. Только что рухнула Берлинская стена, началось поэтапное воссоединение востока Германии с остальной страной. На Унтер-ден-Линден (знаменитый бульвар «Под липами») — активная продажа камушков, выломанных на сувениры из Берлинской стены.

Борис Неплох

КАК ЭТО ГОВОРЯТ В БЕРЛИНЕ

Немецкие существительные с харкающими суффиксами седлали глаголы, как солдаты короля Фридриха толстозадых бранденбургских лошадей. Кажущаяся громоздкость немецкой фразы с гирями причастных оборотов — на самом деле более рациональный путь постижения смысла. В этом — истоки германской философии и германской музыки. Во всяком случае, так говорила Софья Владиславовна — педагог немецкого языка, взявшая меня натаскать к вступительным экзаменам в Ленинградский университет. Это был 1971-й год. Крашеная хной дама в возрасте «за шестьдесят», с какой-то грустной, даже виноватой улыбкой, она жила вдвоем с мужем в коммунальной квартире на Петроградской стороне в доме дореволюционной постройки с гулким подъездом в кафельных квадратах. Когда-то весь этаж принадлежал родителям Софьи Владиславовны, но сначала революция, а потом блокада существенно повлияли на дислокацию жильцов, и в результате ей с мужем досталась одна большая комната со старинным буфетом и картиной греческих вакханалий в широкой, богато облепленной завитушками, раме.

До выхода на пенсию Софья Владиславовна была доцентом на кафедре иностранных языков одного из ленинградских вузов. Ее научной специализацией был берлинский диалект.

— Айне ланге шланге рингельт зих ум айне ланге штанге. («Длинная змея вьется вокруг длинной палки»). Следи за моими губами, Фригиец, как я артикулирую.

Она любила давать прозвища. Мужа называла Бромий, иногда Броминад — из-за лекарства, которое тот принимал. А меня прозвала жителем древней страны в Малой Азии, причем тогда, когда хотела похвалить.

— Софья Владиславовна, почему Фригиец? — спрашивал я.

— Ну, ты похож чем-то на древнего перса и тебе, по-моему, пошел бы фригийский колпак — символ свободы во времена Французской революции.

Я не знал радоваться такому обстоятельству или огорчаться, но, во всяком случае, смирился. Тем более, что относилась ко мне Софья Владиславовна с ласковой заботой и готовила меня к вступительному экзамену, щедро отдавая мне свое время, вне зависимости от платы.

— Вот, посмотри, — тыкала она карандашиком в колонку газеты «Берлинер Цайтунг», — в связи с событиями в Камбодже немцы придумали новый глагол — «камбоджирен», означает он что-то вроде «нагло, безапелляционно захватить что-то», «применить агрессию».

За три месяца, что продолжались наши занятия, я затвердил не только все основные исключения из правил немецкой грамматики, но и вызубрил массу берлинских фразочек и модных словечек, которыми, по замыслу моего репетитора, я должен был произвести фурор. Расчет был, в целом, верен. Когда я на вступительном экзамене начал уже прямо с порога выстреливать заученными берлинскими идиомами, экзаменаторша в дедероновой кофточке цвета морской волны, заулыбалась и вскоре вписала мне в экзаменационную ведомость высший балл.

Надрессированный Софьей Владиславовной, я без труда сдавал и в университете положенные «тысячи» немецких переводов, а потом еще переводил памятник философской мысли под названием «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Ф.Энгельса в качестве кандидатского экзамена.

В конце апреля 90-го года мы с женой оказались в Восточном Берлине. Пригласила нас Ренате — подруга жены, учившаяся с ней вместе в институте. Кругленькая, как матрешка, светящаяся добротой, она была влюблена во все советское, часто приезжала в Ленинград — сопровождала студентов и аспирантов-стажеров из ГДР. По-русски говорила с легким механическим акцентом, а если что-то не понимала, начинала смеяться, выходило это у нее очень естественно.

Апрель 90-го — время особое для ГДР. Только что рухнула Берлинская стена, началось поэтапное воссоединение востока Германии с остальной страной. На Унтер-ден-Линден (знаменитый бульвар «Под липами») — активная продажа камушков, выломанных на сувениры из Берлинской стены. Как вариант, можно было взять за несколько марок молоток напрокат и самому выломать понравившийся кусок. Вьетнамцы, торгующие на улицах сосисками с горчицей (полторы марки — сосиска, улегшаяся в дирижабле-булке) и американские офицеры (в основном, чернокожие) в мышиных мундирах и такого же цвета пилотках, слоняющиеся по центру Берлина, — вот еще две сочные краски последней гэдээровской весны.

Восточный Берлин поразил изобилием всего: еды, одежды, алкогольных напитков, сигарет и, особенно тропических фруктов. Бананы, киви, папайя, кокосовые орехи — все великолепного качества — в супермаркетах и на городских рынках. Это когда в Ленинграде на тот момент уже были пустые полки в продовольственных магазинах.

— А что ты хочешь? Наш барак был всегда повеселее вашего! — это Лутц, муж Ренате вспомнил старый анекдот про лагерь социализма.

Лутц тоже учился в Советском Союзе, но не в Ленинграде, а в Москве, так что разговорить мой онемевший иностранный язык оставалось разве что с их сыновьями — семи и пяти лет или с сосисочниками-вьетнамцами. Конечно, из памяти улетучились все красочные берлинские поговорки от Софьи Владиславовны, губы сами складывались в какую-то жалкую гримаску и больше чем: «Ви гейтс?» («Как дела?»), «Данке, гут!» (Спасибо, хорошо!»),— отказывались произносить. А ведь был один случай в той поездке, когда берлинские афоризмы мне, пожалуй, бы пригодились.

1-го мая 1990-го года, в день международной солидарности трудящихся, оставив женщин и детей дома, мы с Лутцем сели в его «трабант» и направились к пограничному пункту, разделявшему обе части Берлина.

— Погуляем часик, я тебе покажу один забавный магазинчик в Западном Берлине, — пообещал Лутц.

— А как же рейхстаг? — спросил я.

— Ну, и рейхстаг, если хочешь.

Возле КПП валялись прямо на асфальте груды гэдээровских документов. Поднял один, в переплете из серо-голубого, как неосуществленная мечта, пластика. С фотографии на меня равнодушно смотрела молодая женщина в очках.

Лутц пояснил:

— Немцам разрешено переходить на Запад даже без паспортов, вот кто-то и выбрасывает старые аусвайсы. Я сейчас пройду мимо часового, а потом ты протягивай свой паспорт.

Лутц прошел, подхожу я. Пограничник мне, возвращая паспорт:

— Найн, унмоглих! («Нет, невозможно!»)

— Варум найн? («Почему нет?»)

И тогда гэдээровский офицер, можно сказать, товарищ по оружию, с наглой ухмылкой и на приличном русском заявляет:

— Граждан Советского Союза и Монголии пропускать запрещено!