Борис Неплох: Касабланка-42

Эта молоденькая шведка с просветленным лицом и ростом 1.76, успевшая за четыре года в Голливуде сняться в нескольких картинах, тогда, в мае 1942 года к моменту начала съемок “Касабланки”, была еще полна иллюзий, что главное в актерской игре — дар перевоплощения.

Борис Неплох

КАСАБЛАНКА-42

Неувядаемое очарование голливудского фильма

Любовь и война. Марокканский базар. Шляпка “фонариком” от Шанель. “Марсельеза” на тромбонах. Белые брюки с шелковыми лампасами. Самолеты, взлетающие прямо над головой. Дождь, который смывает строчки прощального письма. Шампанское на фортепьянной крышке. Глицериновые слезы. Песня о нежности, исполненная хрипловатым голосом. А все вместе — неувядаемое очарование “Касабланки” — фильма, ставшего мировой классикой.

Он и Она — бывшие возлюбленные, знакомые еще по довоенному Парижу. Они встречаются вновь в ресторанном зале. Время, допустим, январь 1942 года. Место — портовый город на атлантическом побережье — Касабланка — своего рода Нью-Вавилон с жестокими полицейскими порядками, где все продается и покупается, откуда каждому нормальному человеку охота на белый корабль — и в Америку. Он — хозяин ночного ресторана — заливает грусть-тоску вином. Она — жена руководителя французского Сопротивления, и сама носит браунинг в маленькой сумочке. Подпольщиков выслеживает гестапо. Даже здесь, в испанском Марокко, им грозит смертельная опасность. Надо скорее бежать. Поможет, конечно, Он — Рик Блейн — так зовут экранного героя — благородный американец с походкой морского контрабандиста.

Хэмфри Богарт — звезда Голливуда сороковых-пятидесятых годов — сыграл в этом фильме в габеновской манере — со вкусом и, что называется, не разжимая скул. Но вначале на главную мужскую роль прочили Рональда Рейгана, потому что хозяин кинофабрики Джек Варнер не любил Богарта и не понимал, как актер, воплощавший до этого на экране в основном гангстеров в лакированных ботинках, сможет передать любовь и нежность. “И вообще, какому дьяволу захотелось бы поцеловать Богарта”, — сказал он фразу, облетевшую все кинохрестоматии.

“Мне”, — ответила Ингрид Бергман с достоинством.

Эта молоденькая шведка с просветленным лицом и ростом 1.76, успевшая за четыре года в Голливуде сняться в нескольких картинах, тогда, в мае 1942 года к моменту начала съемок “Касабланки”, была еще полна иллюзий, что главное в актерской игре — дар перевоплощения. “Так было, во всяком случае, у нас в Швеции, — писала Ингрид в своей книге “Моя жизнь”. — Мы играли старых, молодых, добрых, злых — всяких. Но в Голливуде все было классифицировано”.

Режиссер фильма Майкл Кертис — венгерский еврей, родившийся в Будапеште еще при Габсбургах, естественно, знал про европейские школы актерской игры. “В Америке все не так, — поправлял он Ингрид на съемочной площадке. — Здесь актеры играют самих себя. И ты должна играть только госпожу Бергман, а не Гарри Купера и не Мэри Пикфорд, у которой, не в укор тебе, самая маленькая ножка в Голливуде”.

“Кертис был прекрасным режиссером, — вспоминала Бергман, — и я решила внять его совету, стала играть себя, то есть думала, как я поступила бы в той или иной жизненной ситуации”.

Но самое печальное, что актеры не знали, как им строить роли: кто кого любит и кто с кем останется. Картину решили снимать кусками, а братья-близнецы Эпштейны — Джюлиус и Филипп — основные сценаристы “Касабланки” — не могли еще обо всем этом между собой договориться. Рабочий сценарий вообще был слабый, и продюсер Хэл Уоллис — (к слову, польский еврей) — тайком от самолюбивых авторов пристроил их текст уже нью-йоркскому еврею Говарду Коху, чтобы тот нарастил его литературным “мясом”. Свои диалоги актеры получали в день съемок, уже в гримерной. Богарт считал подобный метод работы сумасшествием и нервно рихтовал себе кулаком и без того широкий подбородок. А Ингрид спрашивала у режиссера: “Майкл, ну скажи хоть ты мне, кого я люблю в этом эпизоде?” На что Кертис, с присущей ему откровенностью, отвечал: “А я знаю? На всякий случай люби всех!”

“Я думаю, — писала Ингрид Бергман, — что шарм “Касабланки” в нашей общей неуверенности на съемочной площадке”. Добавим к этому, что Богарт сумел сохранить на протяжении всей картины точный рисунок характера, а Бергман не переставала быть живой и утонченной. “Ингрид — единственная леди в американском кино”, — произнесет с бокалом шампанского Хэмфри Богарт на ужине по случаю вручения кинокартине сразу трех “Оскаров” в 1943 году.

Финальная сцена — прощание на аэродроме. Помрежи заготовили банку глицерина. Но слез не было. Решили закончить фарсом. Руки вверх! Пиф-паф! Ваша не пляшет! И эта заключительная фраза, обращенная к шефу полиции, оказавшемуся французским патриотом: “Луис, я думаю, это начало большой дружбы”.

Когда снималась картина, никто, конечно, не мог предположить, что 8 ноября 1942 года американский десант высадится в Касабланке и освободит всех тех, кто мечтал о белом пароходе в Америку. Популярности фильма будет также способствовать встреча в Касабланке между Рузвельтом, Черчиллем и генералом де Голлем в январе 1943 года.