Ольга Мильмарк: Мишенька

Встал вопрос, как быть с Мишей, ведь невозможно его после тяжелой операции отправить назад в детский дом. Уговариваю директора разрешить ребенку какое-то время после больницы пожить у меня, окрепнуть. Получаю согласие, и некоторое время Мишенька проводит у меня. Врачи довольны его состоянием, моя мама (тоже врач!) привязалась к нему, помогала мне. Но проходит время, и приходится вернуть Мишу в детдом.

Ольга Мильмарк

МИШЕНЬКА

Эта житейская история предназначалась для одного человека, который уже не сможет ее прочитать. По его просьбе мною и написана. С Мишей свела меня судьба в далекие 90-е. Как там у Блока: «Жизнь — без начала и конца. Нас всех подстерегает случай». Но есть у жизни и конец, когда остается от нее только память.

Осень 1990 года. Москва. Иду по Ордынке, читаю объявление на доске около Израильского посольства. «Фонд помощи еврейским детям-сиротам. Счет…Телефон…». Номер счета не записала: никогда не знаешь, попадут ли твои скромные денежки именно детям, телефон же на всякий случай переписала. На следующий день отправляюсь в район метро «Новослободская». Директор фонда Григорий Бенькович отнесся ко мне вначале подозрительно — не агент ли одной из конкурирующих еврейских организаций? Получив на вопрос «а ты не гойка?» (невероятно важна чистота моей крови для того, чтобы помочь детям) удовлетворивший его ответ и слегка успокоившись насчет бескорыстия моих намерений, записал мой телефон. И — шалом! Но когда я уже направлялась к выходу, жалея о потраченном времени, раздался телефонный звонок. Прислушиваюсь –— речь идет о каком-то мальчике, два месяца находящемся в больнице, из которой и звонят с надеждой получить какую-то помощь. У Беньковича оказалась воистину еврейская голова. Сопоставив вдруг упавшую ему на голову странную даму и надоевшие ему звонки, дает мне адрес Института педиатрии, где находится ребенок, и его имя.

Вот краткая история Миши Доровских, с которым мне случилось познакомиться осенью 1990-го, когда ему было три года.

Мать Миши и его четырех братьев-сестер погибла во время пожара в собственной квартире. Отец уже давно не жил с семьей. Старшую девочку, Юлю, забирает к себе тетя, остальных детей определяют в «семейный» детский дом — идея нового времени, далеко не всегда удачная из-за ничем не ограниченной свободы руководства детского дома, так называемых «родителей». У трехлетнего Миши серьезные проблемы со здоровьем — врожденная болезнь легких, проявляющаяся в тяжелых приступах. При первом же приступе детский дом направляет мальчика в больницу и… забывает о нем. Как раз тогда о детском доме, приютившем еврейских детей («галахические» евреи!), узнает Фонд помощи. Снимается фильм, который показывают на благотворительной выставке, раздаются подарки детям. Но в картину «мицвы» не вписался Мишенька, который все время находился в отделении пульмонологии Института педиатрии, где мы с ним и встретились той осенью.

Обычная московская больница, палата человек на 10, все дети, конечно, при мамах-папах-бабушках. На меня, пришедшую к Мише с какими-то кулечками, буквально набрасываются мамаши, конечно, знающие о печальной истории мальчика и справедливо возмущенные тем, что ему никто не приносит белье, игрушки, еду. (Они все это время помогали Мише, отрывая зачастую от своих детей.) А вот и он — маленький, темноволосый, очень ласковый. Угощаю чем-то, сквозь слезы, наверное (потом привыкла). Миша с достоинством принимает гостинцы: «Это мое?!» Угощает других детей! Доволен!

Диагноз Миши не ясен, прогнозы весьма тревожные, и прогресса в его состоянии практически нет. Встает вопрос об операции по удалению части легкого, но пока ищут способ ее избежать… Мои друзья (Поля А., Леня П., Эдик Б., Таня М.), связанные с еврейской жизнью Москвы (90-е годы!), считают, что надо искать возможность оперировать Мишеньку в Израиле. По их совету разыскиваю рава Ицхака Когана, который отправляет на лечение в Израиль чернобыльских детей. Рав заверяет, что поможет и Мише, но дальше проверки документов, подтверждающих еврейство мальчика, да и «кошерных» сладостей для Миши, дело не сдвинулось. Время шло, Миша уже почти полгода находился в больнице, состояние его ухудшалось, хлопоты об отправке в Израиль ни к чему не привели.

Правда, в начале 1991 года произошло событие, которое позже повлияло на судьбу Миши и его братьев-сестер. В Москву из Израиля (перестройка!) приезжает Вика Либин, жена Саши Либина–моего одноклассника по 310-й школе на Чистых прудах Москвы, уехавшего в Израиль в 70-е и теперь работающего в израильской «серьезной» организации. Рассказываю о Мишеньке. Вика ничего не обещала, но я видела, что судьба Мишеньки потрясла ее.

В феврале 1991 года Мишу переводят в хирургическое отделение Филатовской больницы. Операция на легких, которую делал один из лучших московских хирургов, прошла успешно. (Интересно, что операция совпала как раз с праздником Пурим, так что предшествовавший ей пост «Цом Эстер» вполне соответствовал еврейской традиции.)

Встал вопрос, как быть с Мишей, ведь невозможно его после тяжелой операции отправить назад в детский дом. Уговариваю директора разрешить ребенку какое-то время после больницы пожить у меня, окрепнуть. Получаю согласие, и некоторое время Мишенька проводит у меня. Врачи довольны его состоянием, моя мама (тоже врач!) привязалась к нему, помогала мне. Но проходит время, и приходится вернуть Мишу в детдом. Нам обоим было нелегко расставаться, я обещала его навещать как можно чаще, что, конечно, и делала. Там я, наконец, познакомилась и подружилась с Мишиными братьями-сестрами —Таней (8 лет), Надей (6 лет) и Колей (3 года). Но посещения были для меня, несмотря на радость встреч, безрадостны. Миша не получал необходимого лечения, в семейном детском доме практиковалась современная методика–лечение исключительно народными средствами и спартанское воспитание, мало подходящее ребенку после такой тяжелой операции.

Было очевидно, что в такой обстановке больному ребенку находиться невозможно. Мои друзья писали убедительные письма «наверх» о том, как плохо ребенку в детдоме, что ему нужен особенный уход. В итоге нам пришлось сдаться. Причина — якобы нельзя разлучать Мишу с его братьями-сестрами (в действительности же у семейного детдома были мотивы явно меркантильного характера). Оставался единственный путь помочь Мише — найти семью, которая сможет усыновить всех четверых детей. И такая семья нашлась в… Израиле, к чему приложили огромные усилия Вика и Саша Либины, к которым все семейство Биттон испытывает бесконечную благодарность.

Ави и Авива Биттон, скромная и еще достаточно молодая израильская пара, жили в небольшом поселке (ишуве) Масад недалеко от Кинерета, хотели усыновить ребенка. Обратились в соответствующее учреждение, и им предложили… четырех детей из… России (шести, семи, десяти, двенадцати лет, при этом у одного мальчика серьезные проблемы со здоровьем), и конечно, не знающих ни слова на иврите! Когда спустя несколько лет я спросила Авиву, как долго они с Ави размышляли, прежде чем решиться на такой шаг, она ответила: «Дака ахат!» (одну минуту!), как я и предполагала. Правда, успели позвонить маме Авивы и отцу Ави, которые, не сговариваясь, сказали: «Обязательно берите этих детей, но только всех четверых, справитесь, поможем!», да еще и старшему брату Авивы Просперу (мэру города Кирьят Шмоне!). Проспер, в прошлом офицер Цахала, сказал коротко: «Кадима!» («Вперёд!»)

Начались крайне непростые процедуры усыновления, и в феврале 1995 года Ави и Авива прилетают в Москву за детьми. Знакомство Мишеньки с будущими родителями прошло у меня дома (есть фотография с классическим винегретом на столе, мной по этому поводу приготовленным!) Перед отлетом в Израиль все семейство на несколько дней поселяется в гостинице в центре Москвы. Приглашают русскоязычную няню, которая через пару дней сбегает, не выдержав израильских свобод по отношению к детям, так естественных для коренных израильтян. Прихожу на помощь, и экзотической компанией, состоящей из детей в зимних пальто (а младшие еще и в валенках), их отважных родителей в легких курточках в расчете на израильский, а не на московский февраль и меня — «переводчика» уровня максимум ульпана «алеф», едем на метро в «Детский мир». Покупаем, отстояв понятно в очереди, безумное количество летней (!) одежды. Правда, все это не пригодилось: к приезду детей соседи в ишуве приготовили «приданое» — одежду, игрушки и все, что должно, как им казалось, понравиться «русским» детям.

Провожали в Израиль из Шереметьево уже всю семью— Нир, Мики, Ной, Тали и их «има вэ аба». («Мама» и «папа» — первые слова на иврите, которым я научила Мишеньку.)

Мишу  и всю семью я увидела только через год в их волшебном круглом белом доме на горе. Интересно, что Миша рассказал мне, как ему давно снился сон, будто он живет на горе и выздоровел! Говорить с ним теперь приходилось в основном на иврите, в их ишуве был только один человек (врач!) немного знавший русский язык. Да еще старшая сестра Юля, уже приехавшая в Израиль по программе Наале и ставшая, конечно, членом семьи. … Прошло несколько лет, и я репатриировалась в Израиль. Мы с моим мужем Сашей, лучшим Мишиным другом (ох, как они смотрели футбол по телевизору — и иврит не мешал!), навещали семейство Биттон, часто со своими внуками. Побывали на замечательной «марокканской» бармицве Мики и Нира, а спустя какое-то время и на свадьбах Тали и Ной. Тали закончила университет, успешно работает, воспитывает троих детей. Ной после армии работает в системе Цахала, и у нее трое детей. Миша, несмотря на серьезные проблемы со здоровьем, из-за которых он то и дело оказывается в больнице, работает в редакции, невероятно много читает, часто бывает у нас дома, дружит с моей младшей внучкой. Приезжает к нам на несколько дней всегда с рюкзаком, набитым книгами (я, конечно, сержусь: «нельзя тебе такие тяжести». Смеется!). Он и сам пишет маленькие рассказы, стихи и, если изредка публикуют, с гордостью показывает мне. Нир пять лет прослужил в боевых частях Цахала, учится, работает. Юля закончила престижный Бецалель, мать двоих детей. Каждый шабат все собираются у Ави и Авивы. Слава Б –гу.

Вот такой «хеппи-энд» был в моем кратком рассказе, написанном по просьбе Миши (Мики), который хотел вспомнить свое российское детство. Но случилась беда.

Миша давно надеялся, что ему смогут «поменять легкие», ждали донора с двумя легкими вначале из Америки, потом, когда уже и в Израиле начали делать эти операции, из Израиля. В 2018 году такая операция по пересадке двух легких была успешно проведена, начался крайне тяжелый период адаптации. Мы уже строили с ним планы на будущее, я обещала Мише, что мы с ним поедем в Москву, может, найдем могилу мамы… Но судьба распорядилась иначе, не успели. Десятого октября 2019-го Миши не стало. Ему было 32 года, все, кто был с ним близок, любили его — открытый, веселый, умница! Невероятно доброжелательный, бесконечно терпеливый. Немного таких людей на белом свете.

Ави и Авива после ухода Мики издали небольшой сборник из его стихов, прозаических отрывков, писем.

Вот некоторые из них в переводе с иврита Эли Левина

Удивительно чудесное утро

Утро после бури — самое прекрасное, какое только бывает. Да, все еще свежо, и не удается полностью справиться со всей болью, но чувствуешь себя гораздо лучше. Всё начинает расцветать заново, и сегодня у меня будет потрясающий день. Почему? Просто потому, что я пообещал себе: я посещу людей, которых давно не видел и по которым очень скучал.

Возвышенное настроение

Ах как хорошо снова чувствовать себя словно опьяненным от самой жизни.
Неважно, богат ты или беден. Деньги — всего лишь материальная вещь, ставшая, к сожалению в наши дни важнее самой жизни.
Где мы согрешили, Боже, и как дошли до такого?
Что ради денег люди готовы продать свое достоинство и мораль.
Боже, где те времена, когда жизнь имела цену, когда люди были готовы на всё, лишь бы жить и уважать ближнего? О, Конфуций, что бы ты сказал об этом, если бы мог говорить из своей могилы? О, наверняка ты переворачиваешься там и не можешь покоиться с миром.
О, если бы только у нас, людей, хватило сил вернуться к праведности жизни и к счастью, а не богатству, которое отвлекает людей от справедливости, нравственности и самой жизни.

Ребенок

Жил маленький мальчик
Был — и нет его.
Вдруг Исчез, словно сорванный цветок.
И положили цветок на свежую могилу.
И слезы струились
На могилу ребенка.