Нам нелёгкая выпала суть —
умножать все потуги на зеро,
в непроглядную даль заглянуть,
разминуться с надеждой и верой,
затянув, как петлю, пояса,
прохрипеть в ненавистном тумане
БЕССОННОЕ НЕБО
***
Беспредельная звёздная россыпь
Отпечаталась в небе ночном.
«Кто не спит на Земле», — тихо спросит —
«Под моим неусыпным крылом?»
А бессонница мучает сильных,
Растревожив тщеславной струной…
Их недаром, упрямых, косили,
Чтобы вровень стояли с толпой.
А бессонница тешит влюблённых,
Убаюкивает луной…
Друг на друга глядят изумлённо —
Отрешённой улыбкой хмельной.
А бессонница шепчет несчастным,
Успокаивает мольбой…
И в глубокой расщелине красной
Померещится луч золотой.
разговор с городовым
вышел ватник из подполья
а шинель ввязалась в бой
есть на то господня воля
господин городовой
вот мужик не спит ночами
у соседа больше дров
у соседа пять коров
дом обложен кирпичами
говорит мужик соседу
знаю я откуда беды
поделись сосед добром
видишь плохо мы живём
поделись не будь жлобом
или баню подожжём
а сосед ему в ответ
я встаю мужик чуть свет
чтоб баклуши бить так нет
и пашу и сею
я за всю расею
ты мужик давай впрягайся
да народу растолкуй
не видать нам в жизни счастья
коль повадятся китайцы
и накроет нас фэншуй
не видать тогда свободы
разухабистой стране
неужели мы уроды
своего не помним рода
наяву в кошмарном сне
не идёт на русь свобода
всё обходит стороной
нешто дури в нас так много
господин городовой
Залётные
Где былое благородие?
В непотребную уродину
Раз за разом превращается
Трон, который не качается.
Населенью — за молчок
Царь отвалит сундучок
И прибавку к пенсии,
Чтоб гуляли весело!
Верным слугам — по заслугам!
Борозду таскать за плугом.
В доску свой? Держи награды —
Цацки, бабки и приклады.
Газовую скважину —
Чтоб терпели заживо!
А солдатам что? На сдачу
Царь пожалует удачу,
И могильные миллионы,
И наган с одним патроном.
Две гранаты, камуфляж,
Год-за-три военный стаж,
Пару звёздочек, медаль,
Тусклый уличный фонарь,
И аптечку, и протез,
Льготы, очередь в Собес,
Ящик водки, огурец —
Ты боец, и я боец!
А потом придет «писец» —
Неожиданный гонец
Прямиком из Пизы,
Потому без визы.
И объявит: «Чудеса!
Затяните пояса!
Денег больше нету —
Танки есть, ракеты!»
Протрезвели мужики
И сжимают кулаки!
Матерились, палки-ели,
Но протезом не скрипели.
Лобызали подиум
И любили родину.
Разговор с Конем-в-Пальто
ты б оставил, дорогой,
то пальтишко дома.
всё же родине нужней
этот драп-велюр.
лошадиною слезой,
чистой, невесомой,
не разжалобить людей…
всем — на перекур!
никотиновой петлёй
убивают лошадь.
ты за родину не б@ди —
ей легко без нас.
за конюшенной судьбой
лезть в табун негоже.
оседлают взаперти,
и неровен час…
а пальтишко возверни!
ты в нём сирый очень.
и потомки помянут,
и поржёт народ.
крепко родину люби!
безответно, впрочем.
добрый барин плетью крут.
век такой. и год.
На перроне
Растут ряды «шестидесятников»,
А новой оттепели нет…
Наперебой седые ватники
«Стреляют» в прошлое билет.
Везде перроны, крики: «Родненький!»,
Неразбериха, стоны, мат…
Все беззаветно любят Родину
И верят: «мой — не виноват».
Товарный поезд дышит ровненько,
Чадит дымком, разинув пасть.
Он возит скот — людишек подленьких,
Что светлый путь хотят украсть.
И товарняк, набитый зеками,
По заполярным адресам
Развозит мучеников века —
Молиться сломанным крестам.
А за крестами, за морозами,
Над бесконечной мерзлотой,
Теплился чурбачком березовым
Огонь в печурке временн’ой.
Огонь поигрывал, потрескивал,
В мужскую плоть вливая дух,
Любая мысль казалась дерзкою,
И память обращалась в слух.
А за высокими сугробами
Под завывание пурги
Во мгле шли внуки твердолобые
По руслу высохшей реки.
Обманутых, слепых — колоннами
Вёл призрак. Звать его — никак.
А в темноте — блестя погонами,
Скрипя дощатыми вагонами,
Стоял знакомый товарняк.
***
Друзья всегда напоминают
о чём-то важном, о былом.
Вот День поэзии шагает
под пушечных раскатов гром,
под грозный рокот артобстрела
и громкий свист смертельных пуль.
Война кровавая краснела
солдатской стрижкою «под нуль»…
Но вопреки глухим знаменьям
поэзия ещё жива.
Наступит будущее время —
перекуем мечи в слова!
Гудит над миром шквальный ветер,
упрямо множится молва —
Поэтов будущего встретит
освобожденная Москва.
колючее
попадёт вам под руку вожжа —
молодость снимите с книжной полки,
сядьте на колючего ежа
голожо в прикольной треуголке!
и умчитесь в прерии — come on!
в лоне распрекрасной амазонки
встретит вас Мюнхаузен-барон,
тролль-и-враль в законе и наколке.
он торчит из лонова куста,
где рояль самшитового леса
исполняет менуэт с листа,
хоть в литературе ни бельмеса.
в прериях лишь с виду благодать.
в джунглях есть одни законы — джунглей.
как забор, стоит большая рать.
кто снаружи — разгребает угли.
а барон любовью окружён —
все заборы кланяются низко,
тучи попугаев в унисон
«Ра!» кричат и @сут над обелиском.
сказка — это новенькая жизнь.
маленький дракон стал фон-бароном.
крепко за соломинку держись! —
говорят дракончики в погонах.
ёжик навсегда ушёл в туман,
там свои ежовые ребята.
как собака, лает караван,
и стоят стеною брат на брата.
вата лишь похожа на туман,
и оттуда смотрят виновато
до краёв наполненный стакан
и карман фиговенький в заплатах.
Мрачное
Нам нелёгкая выпала суть —
умножать все потуги на зеро,
в непроглядную даль заглянуть,
разминуться с надеждой и верой,
затянув, как петлю, пояса,
прохрипеть в ненавистном тумане
и, воздевши глаза к небесам,
оттолкнуть табуретку… Мы сами
разрушаем вселенский устой,
и гордыни невидимый призрак
нас гоняет по кругу метлой —
нам доверены роли статистов.
И массовкой сгрудившись в толпу,
и локтями толкая друг друга,
просыпаемся в липком поту…
Кто прозреет, тот выйдет из круга.
История одной турпоездки
Отправился мсье Дебоширов в Лон’дон,
Себя показать и дружка пропиарить.
Приснился ему удивительный сон —
Он чей-то разведчик, матёрый и старый.
На шпиль не забраться. Он дерзко высок.
А мимо пройти и в толпе затеряться?!
Скрипел и дрожал нитевидный висок.
Шёл снег. Без толпы. Солс-бери его, братцы!
Шёл снег. Шёл густой. Накрывал с головой.
Полковничьи звёзды на небе дрожали.
Я нынче герой. Завтра — дважды герой.
На родине — бюст. А на бюсте — скри’пали…
Где этот домишко? Где главный собор?
Где Мишкин, несущий под мышкой флакончик?
Мышиная участь — затеять сыр-бор,
В туман уронить неприметный баллончик.
Могли бы на пару взять штурмом собор
И знамя полка водрузить по-над шпилем!
Верхом на коне, в гимнастерке, на спор!
Чтоб нашего гимна вовек не забыли!
Задернуты шторы. В квартире война.
В надёжном укрытье лежат ордена.
Такая работа: не пойман, а вор!
И сереньким пеплом посыпят пробор.
Погоны отрежут, отправят в запас.
И профиль бесславный, и полный анфас.
Прилив откровения
С годами так отчётливо и зримо
великий подвиг трения покоя!
Лежишь в пледу, а море катит мимо —
чего покрепче, принимаешь стоя.
И салютуя новым поколеньям,
дождавшись приливной волны могучей,
кричишь в сердцах: «Мне море по колено!» —
и выпадаешь грозовою тучей.
Иль раскрываешь крепкие объятья
морским богам, несущим много смыслов
в приливе откровения: «Собратья,
по дереву не растекайтесь мыслью!
Входите смело в море голубое,
плывите вдаль за призрачной свободой,
земле оставив годы непокоя…
Отважно не вступайте в ту же воду!»
Лермонтов Пушкину… /неизвестное письмо/
Печально я гляжу на наше поколенье —
Извечное нытьё, сумятица в умах.
Без Вас, любезный друг, повсюду запустенье —
Унылые слова, салонная тюрьма.
Первопрестольная вся в роскоши фальшивой,
Угрюмый брег Петров — в граните и в Крестах.
А выше — тишина, и мы как будто живы,
Последний взмах пера оставив в облаках.
Свобода не пришла. Замёрзла ли в сугробе?
В распутицу найти дорогу не смогла?
В глухой ночи маяк в божественном салопе —
Полярная звезда… и холодно, и мгла.
…Светла моя печаль! Изгнанники, повесы —
Поэты навсегда! Потомкам невдомёк,
В кибитке удалой мы мчимся в сумрак леса,
Где болдинской свечи тепл’ится огонёк.
Возвращение
Невозвращенец Иосиф Бродский.
Время не властно — не ваша вина.
Вас ли заждался Васильевский остров?
Или там ветры царапают остро?
А над Венецией — тишина…
Александр Аркадьевич… Стреножен сатрапами,
Отпущен на волю дорогой изгнания.
Та оттепель песнями души царапала,
А власти душили холодными лапами,
Чтоб Вы задохнулись в глубинах молчания.
…Российской культуры творцы и пророки —
При жизни изгои.
Домой возвращаются небом высоким.
Как птицы весною.
Свободные духом, провидцы и мэтры…
И жалко державу,
Которая щедро одарит посмертно —
Присвоит их славу.
Чайник душистый
Чайник душистый выпит до дна.
Сборник зачитан до крайней страницы.
Мимо окна прошагала весна.
Что б учудить, чтоб желанию сбыться?!
Яблоко съем! Кисло-кислое? Пусть!
Нет, надкушу, став на Apple похожим!
Яблочным соком разбавлена грусть,
Словом зачаты стихи о высоком.
Чайник разбился. Сварю кофеёк —
Крепкий арома, настоенный мыслью.
Не закурю сигаретку, дружок.
Бросил курить, отдалившись от смыслов.
По-философски, глоточками пью
Терпкий напиток богов и богемы.
Родину помню. Давно не люблю.
Не принимаю — ни скрепы, ни мемы.
Неутоленная жизнь
Дмитрию Муратову
«Мы все учились понемногу
Чему-нибудь и как-нибудь…»
Наощупь выбрали дорогу,
с которой некуда свернуть.
Бредешь, бредятиной отравлен,
штрафные меряешь круги,
ведешь упрямо бой неравный
и в кровь сбиваешь каблуки.
Друзей — пересчитать по пальцам
одной недрогнувшей руки,
и нестареющего старца
в себе отыщешь — вопреки.
Забрезжит утро (солнцу рады!),
зевнёт, да и проглотит нас.
А жизнь несется водопадом,
меняя профиль на анфас.
…течет-течет, как будто рядом,
неутоленная подчас.
Булату
Его волшебные мелодии —
Свирели голос в ранний час.
Щемящих звуков благородие
И мудрых мыслей парафраз.
Печаль как знак долготерпения,
Улыбки грустный разворот,
Усталый голос… и сомнения,
Перечеркнувшие аккорд.
Как из гитарной этой досточки
Да из каких-то грубых жил,
Из малой виноградной косточки
Он поколение взрастил?
Маэстро, вашими стараньями
Прозрели — избранным порой
Даруют право на изгнание,
Как приглашение к признанию
В стране родной, стране глухой.
Неотвратимое
Господи, когда накажешь грешников
И лукавых, предавших завет?
Ты допустишь, чтобы воды вешние
Почернели, высохли от бед?
Будущая талая распутица
Безнадёгой сдавливает грудь.
Взрывом искореженная улица,
Как слепой, нащупывает путь.
Я бреду… в бреду ль, в ознобе горечном,
Мимо сёл, истерзанных войной.
Ни души… Свинцовый ветер с родины
Гонит танки за моей спиной.
Полчища несметны, окаянные,
Саранчою кружат по стерне.
Где ты, Авель, сын мой?! Всюду каины,
Душу запродавшие войне.
Почки набухают в нетерпении,
День весенний встанет в полный рост.
Грудь девичья растревожит пением
Парня, что щетиною оброс.
Распевает девушка на суржике.
Белокожа, ласкова, стройна…
Ой, дивчина! За тобой бы в Ужгород
Он поехал, если б не война!
…Он однажды сбросит наваждение,
За углом продаст бронежилет,
И уйдет затворником в смирении,
Будто света белого и нет.
Вспоминая Булгакова…
Жизнь постепенно надеждой наполнит сосуды.
Страхи в углу отмирают беспомощной грудой.
Утро встаёт, как бы нехотя. Жалок и страшен,
Дьявол витийствует между рубиновых башен.
Воланд взирает на этот шабаш с усмешкой.
Или с упрёком, считая, что дьявол — пешка.
Или с надеждой, что кончится время подлых.
Многим воздастся — кто в ухо получит, кто по лбу.
Мастер в изгнании. Иноагент и бродяга.
По миру ходит и пишет всемирную сагу.
Мир бесконечен, а сжался до хруста, до боли.
Все в заточении, в бронежилетах, в неволе.
Мёртвые сраму не имут, живые — тем паче.
Как всё исправить? и выжить? дать варварам сдачи?
Войны разрушили стены, и совесть, и веру.
В царство Харона убитых везут гондольеры.
А на планете Земля запустенье, унынье.
Выживших мало, кровь в жилах от ужаса стынет.
Дроны убиты. Одна Маргарита летает.
Мастера ищет, спасает, жалеет. Святая?!
Исповедальное
Живу предощущением греха,
живу предвосхищением успеха.
Старея, ускользает ткань стиха,
и тают звуки молодого смеха.
Живу седым предчувствием борьбы,
живу предубеждением томимый,
что нам уже досталось на грибы,
а на орехи — ждем неутомимо.
Тартарары — последний наш приют?
Разруха — наше равенство и братство?
А над землёй — пылающий салют
пожаров, взрывов, тьмы и святотатства.
Живу, стараясь дни не торопить.
Зато недели в пляске сумасшедшей
куда-то мчатся. Не остановить!
И не угнаться, чтоб себя утешить.
Живу, не видя будущего свет.
Лишь прошлого иллюзии терзают.
Мучительно, на сломе вех, поэт
свой бренный путь вслепую осязает.
