Ольга Смирнова: Звездопад

Ничего, повторяю, с ней не случится. Перетерпит. Бабы они вообще живучие, все перетерпят и выживут. Должна ж у нее хоть какая-то гордость быть. Не может к родителям вернуться? Значит, найдет жилье. Решил бросить, так бросай, не руби хвост по частям. Шляйся дальше по своим шлюхам.

Ольга Смирнова

ЗВЕЗДОПАД

Что делать? — выкрикнул Ваня в жаркую густую черноту, мотнув белым лицом, и сигарета в его долгих пальцах прочертила огненный круг взмаха, — что делать, блядь, а?

Он задел длинной рукой веревку, на которой сушились кухонные полотенца, и ему на голову как падающие звезды посыпались разноцветные прищепки.

Блядь, — закричал Ваня в небо, как бы самому главному хозяину самого главного кабака, — да купите же уже наконец сушилку, ублюдки, сколько вы на нас зарабатываете, блядь!

Его пронзительный призыв вспугнул последнюю красную прищепку, и она тоже пала, негромко стукнув его по макушке; стая мелких ночных птиц вспорхнула с зарослей винограда, оплетавшего изгородь, с легким посвистом.

Пахло подгоревшим мясом и забродившим арбузом с кухни, жарким ночным ветром и еще чем-то душным и сладко-пряным.

Не блядь, а по любви, — отреагировал менеджер Саша, вспомнив, видимо, что по долгу службы призван представлять интересы хозяев.

Что делать? — повторил Ваня потеряно.

С чего начать, кто виноват, почему люди не летают как птицы? — съязвила я. Он был красавчик, мне было его не жалко. Да он и не заметил сарказма.

Я виноват, — достоевствовал Ваня, роняя голову, и русые порывистые пряди, встревоженные ветром и выхваченные светом ночной призывной вывески, заструились по его узкому лицу, — я гад, сволочь, мерзавец. Но что мне делать, скажите, что? Мне нужен совет опытного человека. Вот ты же опытная, Оль?

— Более чем.

— Ну вот. Ну что мне с ней делать, а? Я на все готов, клянусь! Я готов снимать ей квартиру! Я готов…я ее содержать готов…ну скажем, полгода, пока она в себя ни придет…

Его осенила внезапная мысль: У меня есть квартира в Питере… ну да на петроградке, осталась. Правда там сестра живет, но неважно… как-нибудь решим… Можно продать и ей деньги отдать!

Что, уже подзанадоела да? — спрашиваю очевидное.

Да!

Знаешь, — осторожно предполагаю я, — я, конечно, не в теме, но мне кажется, ей не шибко нужны твои деньги.

Ну да, — вскрикивает Ваня, откидывая волосы со лба, — я ей и говорю — делай, что хочешь, ругай меня, кричи на меня, бей меня, я даже слова не скажу… а она только плачет. Черт, у меня такого никогда не было в жизни вообще.

Да ничего с ней не случится, — здраво рассуждает Саша, — ну поплачет, пострадает, и перетерпит. Всех нас бросали, а мы только крепче стали. Правда, Оль?

Ага, — отвечаю задумчиво, — все мы через это прошли.

Еще и ревнует меня, — жалуется Ваня, — ты, говорит, со всеми трахаешься, а я ей — да, трахаюсь, это мое право и мой выбор. А она плачет. Лежит рядом в кровати и плачет. Ну я ее не трогаю больше, конечно, нафиг надо. А она лежит, меня за руку держит, дрожит, мол, страшно ей, говорит.

— Так ты ее бросил, но вы спите в одной кровати?

— Ну да, ну чтоб ей легче было.

Слушай, говорю, ну ты ее специально пытаешь что ли?

— Ну я не знаю. Она сама просит, плачет. Да говорю же — у меня в жизнь такого никогда не было. Не знаю, что делать вообще. Я ж специально шляюсь, чтоб только домой не идти, ее плачное личико не видеть.

Ничего, повторяю, с ней не случится. Перетерпит. Бабы они вообще живучие, все перетерпят и выживут. Должна ж у нее хоть какая-то гордость быть. Не может к родителям вернуться? Значит, найдет жилье. Решил бросить, так бросай, не руби хвост по частям. Шляйся дальше по своим шлюхам.

Да, ты думаешь? — радуется Ваня, будто я освободила его от его тяжелой ноши… Я вот что! — находит он внезапное решение, — я сам уйду… у друзей поживу пока, ей хату оставлю, все оставлю… ну чтоб она поотвыкла от меня чуток.

Норм, норм, — закивал Саша.

Я вглядывалась в небо — на этой неделе обещали звездопад. Народ ехал смотреть в горы, в городе-то что увидишь, но мы-то работали. Ветер горячими яростными порывами гремел выжженным виноградом и плющом, разгонял ворсистый ночной жар, казалось, и правда, вот-вот отдернут тяжелые бархатные шторы, и из образовавшегося в черноте просвета посыпятся звезды, как новенькие блестящие монетки из толстой разбитой копилки и молоденькие танцовщицы из-за пыльных кулис на освещенную сцену, как манна небесная, мелкие белые зернышки в черноте беспросвета.

Все вглядывались, задирали головы, приманивали звездочки огоньками сигарет.

А знаешь, как ее зовут? — спросил Ваня.

Бела? — предположила я.

Да ну, — смутился Ваня, — ну какой из меня Печорин… Её Астхик зовут. Богиня любви у них, прикинь, в их этом пантеоне. А так-то звездочка по-ихнему, в переводе.

Наверно, мы так хотели увидеть, что как бы и увидели. Ну ничего такого, что на тех фотках, с гор, конечно, не было. Но вроде как мелькнул быстрым мотыльком сверху вниз мелкий сгусток белого блеска, да и зарылся носом в черный ночной плющ.

Загадываем желание! — закричал Саша.

Чтоб этот упырь сдох, — сказала я, — чтоб все они…чтоб все это кончилось, нет, лучше не сдохли, пусть их судят, накажут, казнят!

Чтоб все вернулось, — сказал Саша, чтоб эту нечисть просто стерли с лица земли, чтоб все по-новому… противоречу себе… ну и ладно!

Чтоб мы могли вернуться, чтоб нам вернули нашу жизнь, — сказал Ваня, — права человека, свободу, все, петроградку да!

Получилось, все загадали примерно одно и то же.

Я прикинула, а вот бы упала вторая звездочка! Я бы загадала уже другое. Я б загадала, чтоб все это осталось и всегда было — Ваня, Саша, Астхик, ветер, виноград, густая жгучая ночь, поблескивающая пряным соком птичьего свиста и бездомного лая.

Но она все не падала.