Ольга Смирнова: Последний дюйм

Наглая Люба неожиданно поддержала сына, действительно… как жалко велосипед… только купили… ну да, подержанный, у хозяина и купили, но почти как новый был, Андрей ездил всюду, это в первый раз так… может, можно все же починить…

Ольга Смирнова

ПОСЛЕДНИЙ ДЮЙМ

Утром я решила сварить манную кашу, это меня и сгубило. Нашла залежи манной крупы. Раньше я сырники часто готовила своему приятелю, не с мукой, а с манкой, для воздушности. Они тут и не знают, что это такое — сырники, думают, что-то сырное, удивляла его. Ну не только сырниками, конечно.

Но сейчас он в отъезде, на запад подался, вернется когда, нет ли, черт знает, да и надо ли. А чисто для себя делать вроде лениво. Думаю, дай кашу сварю — вспомню детство. Как мне мать варила. И так вкусно вышло! Я туда еще яблоки покрошила, груши — вообще пудинг. Только густовато — крупу-то надо расходовать, пока муравьи не завелись, да уже и завелись. Ну точно пудинг, короче.

Нарезала кусочками, решила на работу взять, угостить, а то больно много осталось, в три горла жрать не будешь, а там все вечно голодающие поволжья.

Идти мне недалеко, до шоссе кривыми закоулками, потом чуток по гудящему пылью шоссе, потом налево, как в анекдоте, и по склону вниз, мимо пустыря, через стройку напрямки, промеж экскаваторов и кранов, перемахивая через песчаные ямы, до середины горы примерно, к нашему кабаку, как бы на границе миров промеж верхним довольно цивильным русским гетто и совсем цивильно обжитым центром города внизу. В проем сияет серо-голубой Арарат, вырезанный острым светом из груды облаков по контуру. На пустыре промеж зеленоватых камней и желтого чертополоха зацвели багрово-черные маки, у меня маникюр такой. Я тут когда-то пошла и ноги изрезала об камни и колючки, сидела — истекла кровью, прощалась с жизнью, а потом мой приятель за мной приехал, у него тогда еще машина была.

Пока шла, короче, да вспоминала, солнце выглянуло сквозь ребристые длинные облака, как сквозь кости скелета ископаемого динозавра проступает его пылающее знойное сердце, растеплилось, мой пудинг растаял, потек, закапал манной кашей из сумки, сумку стирать теперь. Остановилась у дерева сирени перед стройкой, здесь сирень не куст, а довольно раскидистое дерево, ну или это и не сирень, черт его знает — пушистое такое махровым густым цветением, бликует лиловым светом и пахнет сладко, сиренью. Жалко пудинг выбрасывать, все ж варила, да и крупа, и яблоки затрачены, переложила в запасной пакет, как-то донесу, думаю.

И правильно сделала. Этот новый парень, Андрюха, все и съел сразу, даже не запивая чаем. Никому не досталось больше — ни Теме, ни Коле, ни Кэсу этому несчастному. И, видимо, решил, раз пудинг мой сожрал, можно со мной запросто. Давай, говорит, на ты, без проблем.

Такой здоровый вроде, а сразу видать, что бестолковый. Вихрастый, и внезапно в бороде, как походник-ксп-шник у костра с прошлого века. Молодой парень вроде, чего. Неловкий еще такой, растерянный, а туда же, на ты с ним.

Да что-то, отвечаю, пока не тянет.

С большинством мы и правда на ты. Но с ним вот не тянуло, и недаром.

Я, говорит, лучше в зал выходить не буду, я интроверт, а вообще математик. Потом новая тема — полы, говорит, не умею мыть, лучше чего другое поделаю.

Тут я даже забыла, что мы на вы. Да, собственно, больше и не вспоминала.

Не, говорю, дружок, это так не работает. Все мы тут те еще интроверты и прочие математики. Иди в академию наук работай, там другое поделаешь, а здесь надо мыть, что тут уметь-то, бери швабру, да мой, я за тебя мыть не буду.

Тут Левон, повар наш, и встрял, решил меня поддержать — о, говорит, Ольга, молодец, правильно, так их, пидарасов.

День у него тоже сразу не задался. Звонит с утра своей подружке, а она не отвечает. Он сразу в ярость впадает, снова и снова набирает, бесится.

Хотя казалось бы. Мужик он видный, красавец, можно сказать, мачо. Как с картинки. Высокий статный, горбоносый, черные кудри, черные влажные, будто подведенные углем, знойные глаза, красный насмешливый рот через черную щетину, хриплый голос, точные хищные движения ловких волосатых рук, быстрые пружинистые шаги. Ну ты самец, — подольстилась к нему как-то Ася, — и он простодушно довольно заулыбался, вот это зря, надо было виду не показывать, надменно хмыкнуть, показал слабину, не по-волчаровски.

Сюда тоже недавно приехал, а до этого в России долго жил. Там и жену оставил русскую и детей многочисленных, и в тюряге успел посидеть. Общие впечатления по итогу негативные, короче говоря. Фашистская, говорит, ваша страна.

Что ему та подружка — не эта, так другая, у него таких тысяча штук, да та же Ася. А вот же. Каждую держит, бабам это заходит.

Он тут, правда, больше по русским девчонкам пока ходит. По-русски говорит свободно, без акцента, да и такой восточный принц. У армянок-то честь, надо жениться, тем более, что он уже женат по полной, не будет же он их позорить до свадьбы или семью рушить, он же с понятиями мужик, хоть и коварный обольститель.

Да и тачку не заимел пока, ногами стремительно ходит, дешевую западло, а на дорогую пока не заработал, для армянских девушек это враз понижает всю дикую неотразимую привлекательность его токсичной маскулинности (а для русских неизбалованных неприхотливых — нет) .

Наконец, подруга его взяла трубку. Почему это ты не могла говорить?— орет он, сверкая глазами, — чем у тебя рот был занят?

Но у Левона своя тема, а у нас свои дела. Мне его поддержка не нужна. Сами разберемся, — говорю, — и никаких пидарасов.

К вечеру Андрюха устал, конечно, с непривычки. Пойду, говорит, напьюсь, как бы мне в наказание.

И правда, видать, так и сделал.

А Левон после работы пошел к этой своей подружке в наш русский квартал рядом с кабаком. Взял лаваш, сыр, зелень, баклажаны, помидоры, перцы, мясо, у нее прямо пожарю, думает, чтоб горячее, пусть тоже покушает. Вечером, как солнце садится, у нас холодрыга, хорошо идет горячая жирная пища, особенно, когда с работы.

Темень, хоть глаз выколи. Только стылый волокнистый месяц как осколок стеклянного глаза в кромешном густеющем мраке, да тусклое стеклянистое свечение фар с магистрали, да смутные деревья излучают накопленный за день жар, шурша на ветру, да нравственный закон внутри нас, да бездомные псы воют на пустыре волками. Но ничего, дорога-то ему хорошо знакома.

Уже собрался взбираться в гору грациозными скачками, и тут споткнулся обо что-то непредвиденное. Включил фонарик на мобильнике, наклонился пригляделся — а это безжизненное тело Андрюхи. Чуть поодаль, у сиреневого дерева, в которое он врезался, его разбитый велосипед валяется, выворотив спицы из колеса, как полураздавленный и просящий пощады таракан.

Андрюха пьяный в говно, рожа разбита, аж глаз не видно, руки в крови, борода в грязи, весь в грязи, ничего не соображает, мычит только жалобно. Идти не может, то ли настолько пьяный, то ли ногу сломал. Левон его поднял, на ноги поставить попытался, держись, говорит, за меня, обопрись и пойдем помаленьку, а тот со стоном снова в грязь рухнул. Левон его и уговаривал, и крыл почем зря в хвост и в гриву, материться он мастак, а все без толку, так что делать нечего — взвалил на закукорки и в гору потащил, домой.

Хорошо ещё, все наши адреса в рабочем чате прописаны, от Андрюхи-то ничего не добьёшься. Левон, конечно, здоровенный мужик, но и Андрюха тоже тот ещё бутуз — как он его дотащил, уму непостижимо. Даже рассказ по ходу вспомнил, который в далеком детстве читал — Последний дюйм называется.

А тут ещё подружка Левона начала трезвонить беспрерывно, точно как он ей сегодня утром. Только с ещё большим основанием — они ж сговорились уже, сидит ждёт его, винцо уже заготовила к мясу, хоть он и не пьёт почти, и так весёлый, а его нет и нет. Телефон разрывается, сейчас из кармана вывалится, Андрюха стонет и бормочет нечленораздельно, куда ни кинь, всюду клин. Наконец, Левон не выдержал, прислонил Андрюху к какой-то балке, тот сразу опять наземь повалился мешком, опять поднимать и на спину громоздить, выхватил телефон из кармана в бешенстве, обматерил подружку трехэтажно, мол, занят, достала, не звони больше, блядина, телефон отключил и дотащил-таки Андрюху, благо тот живёт недалеко, ещё ближе меня, так — то десять минут пешего хода от работы.

Там за стройкой сразу, напротив пустыря, та частная застройка начинается, каменные домишки громоздятся друг на друге, увитые виноградом и плющом, вперемешку с шуршащими по черепичным крышам вишнями и сливами, абрикосом и айвой. Хозяева сдают русским сравнительно дешево, все же недалеко от центра, не совсем глухомань, без особых удобств, но и не совсем дыра, русские тут тоже в основном тихие, пришибленные, бухают, но не буянят, не набиваются вдесятером в одну хату, как индейцы, тут так индийцев приезжих называют.

Добрались-таки, прямо не сворачивая на вверх бегущую улочку, угловой дом, там Андрюхина каморка, свет вон неяркий горит в низком окне за занавесочками, значит, есть кто внутри. Левон Андрюху к стенке прислонил, тот вроде очухался немного, держится. Левон в дверь постучал легонько, а ему дверь открывает сухонькая остроносая дамочка, Андрюхина мамаша, Андрюху из России вывезшая, чтоб от мобилизации на адскую войну спасти, впрочем, и сама по совместительству навальнистка и антивоенная активистка.

Пардон, мадам, — сказал Левон, собрав всю свою галантность, — что в столь поздний час вас беспокою, вот сына вашего привел, притащил на себе, точнее, я Левон, повар на его работе, ну так-то не просто повар, а шеф-повар, главный, в общем. Не позволите ли войти, мадемуазель?

Он точно не знал, как лучше, изысканней и куртуазней сказать, мадам или мадемуазель, и решил употребить зараз оба красивых слова.

Люба, — представилась мамаша с достоинством, — большое Вам спасибо. Если она и была обескуражена происшедшим, то вполне владела собой и умела сдерживать свои чувства. Ничего, стройненькая такая для своего возраста, в джинсах, свитере, боевитая, чопорная, а что ей еще остаётся. Вместе с Левоном они затащили Андрюху внутрь, да он и сам внезапно начал передвигаться и даже разговорился, мама, мол, мама, но мама только посмотрела на него выразительно, взгромоздили на узкую кровать, рядком с такой же материнской, мамаша нагрела воды на электроплитке, раздели Андрюху, помыли, достали аптечку, продезинфицировали и перевязали раны. Оказалось даже не так страшно, как казалось вначале, рожа разбита, губы распухли, глаз заплыл, но зубы целы вроде, колено сильно распухло, но даст бог, не перелом, просто сильный ушиб, да и ссадины на руках заживут. Бороду бы ликвидировать, да и вообще подстричься не мешало бы, — заметил Левон, он не столько помогал, сколько руководил процессом, но и помогал, конечно, тоже. Андрюха, заметно приободрившийся, метнул в него уничтожающий взгляд.

Вы и сами ведь испачкались, — наконец заметила мама Люба, — и правда, Левонов модный бархатный пиджак, узкие фирменные джинсы, красные остроносые туфли представляли из себя самое удручающее зрелище, заляпанные грязью, глиной и местами даже Андрюхиной кровью. Давайте, я вам переодеться дам, сына одежду, а это все постираю, Андрей потом принесет…и вообще чай сейчас поставлю, согреться…

При упоминании одежды ее сына Левон надменно фыркнул, ничего не надо, благодарю вас… мадемуазель… и вообще… как там у вас говорится… сын-алкоголик — горе в семье… и никаких велосипедов больше, с горы, тем более… и вообще… нужен родительский контроль, — закончил он важно.

Андрюха, уже было впавший в забытье, встрепенулся, я не алкоголик, — забормотал он с кровати… и велосипед… где мой велосипед.

Наглая Люба неожиданно поддержала сына, действительно… как жалко велосипед… только купили… ну да, подержанный, у хозяина и купили, но почти как новый был, Андрей ездил всюду, это в первый раз так… может, можно все же починить…

Все уверения Левона, что нечего там уже чинить-то, легче новый купить на барахолке, ни к чему не привели, мать и сын смотрели на Левона в четыре ожидающих глаза — два трезвых и злостно-серых, два подбитых пьяно-просительных и тоже упертых, а Левон с детства привык оправдывать ожидания.

Делать нечего, пришлось возвращаться за велосипедом, благо без Андрюхи на плечах это было недолго. Вернувшись на место катастрофы, Левон обнаружил рядом с железными останками свой пакет со съестным, мясо, овощи, все как было, аккуратно упаковано, сам не заметил, как повесил на ветку дерева, виновника крушения.

Он представил себе, как принесет все это сейчас этим несчастным бестолковым нищебродам, как они изумятся, обрадуются, восхитятся им, благодарные и восторженные… он решительно подхватил то, что осталось от велосипеда, в одну руку, а свой пакет, снятый с дерева, как новогодний подарок, в другую, и зашагал легким пружинистым шагом обратно.

Все почти так и случилось. Андрюха уже спал и даже громко похрапывал во сне, Люба даже будто и потеряла всякий интерес к велосипедному скелету, сваленному в углу, поставила чайник, достала бутылочку, у них, русских, без этого же никак, потомственные алкаши, сама нажарила мясо, деловито распределив — это сейчас, а это нам с Андреем на завтрак, нарезала сыр, раскраснелась, даже не казалась уже таким заморышем, еще бы платье ей какое… Левон, сказать по правде, ожидал от нее все же большего восхищения и преклонения, но и так… он немного рассказал о своей жизни, ну некоторые яркие моменты… как этот русский вертухай пытался его унизить, но только отсосал его большой армянский хер… о своем поварском самовыражении и карьере, начал было о своих детях, но сообразил, что это будет не к месту.

Люба …ну во всяком случае, проявляла уважение, заинтересованно щурилась, кивала в некоторых местах (когда про вертухая). Левон даже было подумал… но нет, старовата все же для него, да и вообще слишком потрепанная жизнью, это было бы не достижение, а наоборот, как бы даже западло. Да и Андрюха храпит тут под боком на своей койке.

Что-то его смутно тревожило, он никак не мог вспомнить, что, что-то он вроде бы забыл, нашарил в кармане свой выключенный телефон, и вспомнил.

Спасибо Вам, мадемуазель, — сказал он смущенно, чувствуя себя ужасно виноватым перед Любой за обманутые ожидания, — я пойду, поздно уже, пора идти. Довольная, было встревожившаяся уже, хозяйка с облегченным вздохом закрыла за ним дверь, думая о том, как все удачно сложилось, и сын дома почти целый, и еда на несколько дней вперед запасена, и чертов велосипед разбит… да сын… надо что-то делать с сыном… надо… да и вообще.

Левон шагал по ночной улочке, насвистывая, перекинув испорченный пиджак через плечо, в темной модной рубашке с расстегнутым воротом, открывавшим его волосатую грудь, сонно лаяли собаки с хозяйских дворов, приветствуя его, отцветающий абрикос шелестел ему вслед ласковым шёпотом опадающих лепестков, а легкий аромат зацветающей айвы мешался с крепким запахом его дорогого одеколона. Юркая ночная птица засвистела ему в такт, а может это ветер свистел в ушах. Он остановился на мгновение, в нетерпеливом возбуждении задрал голову, глянул вверх — месяц посветлел и заострился, в фиолетово-черном бархате неба поблескивающей стрелочкой указывая ему путь, как его только что заточенный поварской нож. С мясом и баклажанами каждый сможет, — решил он, — а вот без всего, сам себе — это мужчина.

Подружка жила совсем недалеко, через несколько домов, в ее пересеченном бельевыми веревками бугристом дворе было совсем темно, а в комнате горел свет, и дверь была незаперта, спишь, — осторожно спросил Левон, входя, но она не спала, она сидела на кровати, поджав коленки и закутавшись в одеяло, с книжкой в руках, но не читала почему-то, а плакала, и крупные слезы капали на страницу.

Ну чего ты, сразу расчувствовался Левон, ничего, я тебя прощаю за твое поведение, все хорошо, ах ты, чутИк, да погоди ты, не торопись, давай сперва немного поиграемся…

Все это рассказал мне Левон на следующее утро в курилке, возможно, слегка преувеличивая свои мужские достоинства и победы, но в общем, так оно и было.

А тут и Андрюха еле ковыляет, печальный. Хромает сильно, рожа покоцана, руки поцарапаны, ну хоть живой, хоть бы и грустный. Какие уж тут полы. Скажи, советую ему, что подрался, не говори, что с велика долбанулся бухой. Да Левон, отвечает он обреченно, всем же расскажет. Он не расскажет, говорю.

И он и правда не рассказал.