Ольга Смирнова: Артем

У своего армянского любовника научилась, — подумал Артем, — он почему-то был уверен, что у нее появился любовник. Да не знаю, — растерялся он вдруг, — как объяснить. Ну это как… как вот беременная женщина хочет родить ребенка… ну помнишь же… вот когда ты хотела ребенка… и родила ведь.

Ольга Смирнова

АРТЕМ

Артем Волков готовился сесть в тюрьму.

Из научного института его поперли, жена с детьми уехала, друзей уже посадили многих — нечего ему было тут ловить.

Жена была хоть и бывшая, в разводе, но звала Артема с собой, готова была обратно расписаться, «лишь бы тебя вытащить». Это казалось как-то унизительно, Артем отказался. Детей он любил, особенно сына, дочка была еще слишком маленькая и бессмысленная, проводил с ними все выходные, а все ж, когда постоянно вместе не живешь — стали чужие. Он даже обрадовался, что они уехали, не за кого бояться, нечем его зацепить.

С другой стороны, почему-то хотелось, чтоб забрали его не из пустой квартиры. Друзей-то мусора вытаскивали из кровати от девчонок.

Сошелся было с одной, и даже вроде и ничего, но уж больно она это… цеплялась что ли. Сейчас это котируется, типа страстная, но Артем был несовременный парень, вырос в религиозной семье, его как-то не заводило, ну или заводило ненадолго. Он был не ханжа и добрый мужик, в конце концов, чего бы не накормить голодного, но в дом-то к себе ты этого голодного не заселишь, как ни сочувствуй. Впрочем, может, так выражается настоящая любовь, ну вот эти страсти-мордасти, электро-судорожная терапия, — осторожно предполагал Артем, — но почему-то эта мысль его не убеждала.

Он теперь зарабатывал себе на жизнь, водя экскурсии по рекам и каналам на маленьком прогулочном катере, сам же на него и зазывал народ, стоя с матюгальником на мосту, точнее, чередовал это, менялся с напарником, один зазывает, другой водит, а потом наоборот, в этот день шел дождь, мелкой серой моросью по черной воде рек и каналов, кататься желающих было не густо, Артем надвинул капюшон на лоб и грустно гудел заученный текст, не надеясь на успех.

Город сжимал его в тиски каменных сдержанных объятий, внезапно светлел небом, бросал отраженный в окнах закатный отблеск, как веревку сидящему в яме, без особых шансов выбраться, впрочем. Он зазывал сейчас на вечернее и даже ночное катание, искал глазами в толпе романтические парочки. Одна такая проходила прямо перед ним, девушка что-то рассказывала негромким глухим голосом, парень его не заинтересовал, впрочем, он оказался младшим братом, приехавшим к сестре погостить на каникулы. Нет, — улыбнулась девушка, — откидывая светлые волосы с лица легким движением, — спасибо, мы, наверно, уже просто так погуляем, ногами, а меня Люба, приятно, да. Даже чуть-чуть как бы поклонилась, легко наклонила голову. И платье легкое, в цветных пятнах, прозрачное, несмотря что дождь.

А брат Влад, неинтересный, белобрысый подросток.

Артем спустился вниз с моста, отдал матюгальник напарнику, пошел водить их по городу, все стало не чужим и за него, и Люба смотрела твердыми темными глазами как в первый раз, ага, кораблик. Зашли в кафе, заказали большую пиццу на всех, подросток хотел пиццу, винца, Артем вышел покурить, потому что все-таки слегка колотило, забыл зажигалку, вернувшись, сразу обратил внимание на движение за столиком, брат Влад шарился в его рюкзаке, спокойно так шмонал, со знанием дела, не суетился, глядел прямо, не смущаясь, чистой подростковой усмешкой. И Люба была так же чиста и спокойна, даже наклонилась, загораживая брата собой, улыбнулась снова мягко, провела длинной ладонью по столу перед собой, не обижайся, Артем, он же чисто так, хотел паспорт посмотреть, не женат ли ты, я говорила, не надо, да разве его удержишь, что с него взять, подросток, брат же, заботится вот обо мне, оберегает.

Зайдя домой, Артём плотно прикрыл дверь, зачем-то еще подергал для надежности, снял рюкзак, куртку, поставил кроссовки на полочку у дверей, аккуратно подровнял, надел тапочки, почему-то вспомнил, как гулял с сыном Леней, шли по улице рядом, они еще жили все вместе, Леня протянул ему руку на переходе, а Артем ему сказал — иди сам, ты же уже совсем взрослый парень, у них с женой были всякие современные идеи насчет воспитания самостоятельности, сын быстро глянул на него странным взглядом, отвернулся, сам пошел, без руки.

Артем зашел в комнату, оглядел ее оценивающе, подошел к одному шкафу, нет, шкаф поблескивал в полумраке всякой беззащитной бьющейся мелочью, жена была та еще барахольщица, подошел к книжному, примерился, приложился с размаху лбом об угол со всей дури, еще раз, еще, с глухим стуком посыпались на пол книжки, по лицу тонкой липкой струйкой потекла кровь, противно затекала по шее под рубашку, он ломанулся в ванную, перекись водорода не помогала, кровь затекала в рот, капала на пол, Артема тошнило, сдерживая рвоту, он швырнул пузырек вместе с ватными тампонами о стенной кафель, не то что закричал, а как бы завыл, замычал, только потом осторожно закричал, пытаясь прийти в себя от звука своего голоса.

Роман

Артем окончательно понял, что жена Маша его не любит, рано утром, в понедельник.

Маша уже давно встала и делала одновременно три дела — собиралась на работу, тушила курицу с баклажанами и истребляла мух, причем, последнее, похоже, с особым увлечением и остервенением.

Кухня и комната, где они втроем с маленьким сынишкой Мишаней жили, представляли собой одно небольшое помещение, проще говоря, каменную халупу, запах жирной промороженной курицы, сладковатых баклажанов, мясистых помидоров, дешевого растительного масла, вперемешку с запахом жары, впитанным бугристыми каменными стенами, дворовым запахом лохматых сторожевых псов, молочным запахом Мишаниного дыхания, тошнотворным запахом Машиного еще российского дезодоранта представляли из себя такую ядерную гремучую смесь, что Артем даже удивлялся, что на нее роем слетаются мухи со двора, дверь они оставляли открытой, иначе дышать становилось совсем нечем, специальную сетку от мух на входе приколотили, но для мух сетка не оказалась преградой ни в коей мере.

Ты вся пропахла курицей, на работе решат, что ты сама курица и тебя съедят по ошибке, — попытался пошутить Артем.

Не съедят, — ответила Маша, не улыбнувшись и не обернувшись.

Судя по тому же запаху, содержимое сковородки явно подгорало, но Маша не обращала внимания, она носилась по комнате и била мух, за неимением газет скрученной в трубочку тетрадкой для занятий армянским языком, такое вот всестороннее использование всего.

Это, казалось, занимало ее больше всего.

Парадокс состоял в том, что больше всего мух сидело на самой Маше, на одной только разодранной гвоздем левой ноге три штуки, прямо на ссадине. О взаимоотношениях мух с содержимым сковородки, которым им предстояло сейчас завтракать, да, собственно, и обедать и ужинать, Артем старался не задумываться. Собственно, он мог бы и сам сготовить, но Маша ему не доверяла.

Одна из мух села на раскрасневшуюся, мокрую со сна пушистую Мишанину щеку, Мишаня спал в обнимку с Артемом, ничего ему не мешало, и Артем, вдруг с ужасом подумав, что Маша сейчас подскочит и в запале хлестнет Мишаню своей армянской тетрадкой в пятнах давленых мух по лицу, инстинктивно загородил Мишаню собой, сгоняя муху.

Сейчас Маша начнет его тормошить, будить, кормить, ему бы кашу сварить, но Маша считала это не экономно, не сытно, скоро опять есть захочет, конфорка только одна, молоко жутко дорогое, дороже мяса, да и не любил он никогда кашу.

Потом потащит с собой на работу, могла бы оставить с Артемом, тот сидел дома, тексты переводил и набирал для заказчиков, но после того, как во дворе на ребенка набросилась одна из собак, да нет, не укусила, ничего, просто хотела поиграть, он сам полез, ну она и прыгнула навстречу, повалила просто, здоровенная псина, вот он и упал, даже слегка заикаться стал, вот после этого Маша и не оставляла больше его с Артемом, на работу таскала, дура, ага, ему там хорошо, и покормят, и поиграет там в саду, и посетителей умиляет, русый ангелочек, чаевые больше дают. Как та нищенка, которая младенца с собой таскает для жалостности, думал про себя Артем, но вслух сказать не решался.

Знаешь, решился вдруг Артем, а я роман решил писать, брошу, наверно, эти переводы сраные, все равно платят копейки. Соберу свои путевые заметки… вообще там разное, чего накопилось, я ж много путешествовал раньше… ну и новый опыт… ну и вот… на этом материале.

Зачем? — спросила Маша.

Она спросила по-русски, но как бы и не совсем, калька с этого армянского инч, вставляемого через слово, что, зачем, почему, переходя на русский местные заменяли его удивленно пренебрежительным зачем.

У своего армянского любовника научилась, — подумал Артем, — он почему-то был уверен, что у нее появился любовник.

Да не знаю, — растерялся он вдруг, — как объяснить. Ну это как… как вот беременная женщина хочет родить ребенка… ну помнишь же… вот когда ты хотела ребенка… и родила ведь.

Я родила без отрыва от производства, — ответила Маша бестрепетно, снимая сковородку с газовой горелки одной рукой, и безуспешно хлопая себя по ногам другой… в смысле я с работы для этого не уходила, наоборот, я еще и декретные под это получила. Почему бы тебе не писать свой роман на досуге, после работы?

Да нет у меня досуга-то, — тихо ответил Артем.

И кому интересны твои путевые заметки, — с нарастающей злостью продолжала Маша, все пытаясь прихлопнуть муху, с негромким жужжанием деловито пожирающую ее рассаженную ногу, — ну читала я их… тебе ж ничего самому не интересно вокруг, ничего не описываешь, никакие там достопримечательности… только твое внутреннее состояние… переживания там всякие.

Ну если читателю интересны достопримечательности, он почитает путеводитель, — еще тише пробормотал Артем.

Она не сказала, а кому ты-то интересен, сказала, ладно, опаздываю, буди Мишаню, собирай, иди завтракай, мы с ним на работе поедим.

Еще не до конца проснувшегося Мишаню, зеленоглазого рыжеватого ангелочка, копию Артема, в чистенькой клетчатой рубашечке, светлых штанишках, белесом картузике от солнца, она тащила на руках, по пыльной, набухающей жаром дороге, попутно срывала свесившиеся с кучерявых изгородей тучные мясистые гроздья пыльного сизого винограда и совала ему в руки, он больше давил, чем ел, заливая ее футболку липким соком, если сказать хозяину кабака, что ушла от мужа, наконец, снимет он им квартиру, будет помогать или нет, лихорадочно прикидывала Маша.

Мишаня вдруг уронил виноград, захлюпал, заплакал, широко разевая пушистый рот, увидел снова начавшую кровоточить Машину ногу, опять пластырь слетел, блин, у тебя кровь, кровь, мама, кровь, больно…

Замолчи, зашипела Маша в мягкое розоватое ухо, перехватывая его крепче за попу, заткнись сейчас же, или я тебя ударю сейчас. Перестань ну… дыши… я сказала ртом дыши глубоко… вот так.

У Мишани сперва не выходила, он все всхлипывал, заходился, ловил ртом воздух, сейчас еще стошнит, испугалась даже Маша, но потом стал дышать, задерживать жаркий воздух внутри себя, увлекся этим, и немного успокоился.