Ольга Смирнова: Злой дух

На самом деле ничего такого странного нет в том, что мы встретились. Все мы тут ходим одними тропами по одному замкнутому кругу, и довольно часто закономерно встречаемся. Вон моя знакомая с другого кружка, по вязанию, своего бывшего мне поручила караулить в нашем кабаке, товарища по протестам и жизни, и я его тоже как раз сегодня тут увидала, хотя ей благоразумно и не сообщила, вопреки клятвенному обещанию.

Ольга Смирнова

ЗЛОЙ ДУХ

Ваня голодный, очень хочет кушать, — сказала эта девица ломким просительным голоском, просовываясь в кухонную дверь, и встряхнула кудряшками, перемешивая жалобность и кокетство в своем обращении, как сам Ваня перемешивает водку с сиропом в своих коктейлях.

Мы с Тёмой не поняли, к чему нам эта информация, и пожали плечами. Кабак наш уже почти закрылся, повара ушли, один бар работал, мы замывали кухню. Очередная девица была из посетительниц, опять Ваня подснял в процессе работы, очаровав своими коктейлями, воспоминаниями о петроградке и небесной грустью бездонных глаз.

Не стойте в проходе, — ответил Тёма, — отпустите дверь. Кто-нибудь войдет, и вам пальцы придавит.

У нас один парень так руку сломал, — добавила я для острастки, впрочем, чистую правду.

Поедете сейчас к тебе, так и накорми его заодно, раз такая прям сочувственная из себя, — думаю.

Ваня так-то всегда был голодный, с тех пор, как свою жену, вывезенную с питерского филфака, выгнал, поняв внезапным прозрением, что она проститутка в широком смысле. В нашем положении надо готовить, в магазине готовую еду покупать — штанов не удержишь, не говоря уж о кафе-шантанах. На Ваню не напасешься, все подъест. Но сам на кухню уже не приходит, с того раза, как один сожрал весь стаф, нас с Тёмычем без ужина отставил, а я всем рассказала об этом. Засылает ходатаев.

Девчонка, окрыленная любовью, не сдавалась. Он просил спросить, — уточнила она, протиснувшись в кухню целиком, всей своей хорошенькой фигуркой, и зыркая знойными глазищами, — не осталась ли чего покушать.

Девчонка обращалась к Тёме, интуитивно решив, что мужик будет более мягок, добр и сговорчив, да и разжалобить его легче, чем стервозную тётку. Всё правильно, я и сама так всегда делаю. Но в данном случае, было ошибкой.

Так пусть сам придёт и спросит, — процедил Тёма хмуро, орудуя шваброй и даже не глядя на просительницу.

Ужина не осталось, — ответила я, отрываясь от горы посуды на мойке, — всё подъели, вон, пустые кастрюли, нам с Тёмкой опять не хватило. Твой Ваня и подъел. С завтрака вон омлет лежит — в контейнере. Пусть приходит.

Удовлетворенная подруга побежала докладывать, а Тёма поморщился. Вообще-то мы этот омлет хотели с ним напополам разделить и домой забрать — как компенсацию за ужин и вообще. Там как раз две помидоринки консервированные оставалось к омлету — каждому по штуке.

Ваня не заставил себя долго ждать, под дверью что ли стоял. Мы даже помидоринки не успели спасти. Зашёл надменным таким бледным принцем, взял весь контейнер и вышел, прямо на ходу из него черпая длинными тонкими пальцами. Конец нашим планам на завтрашний домашний завтрак, уплыли наши помидоринки.

В дверях уже всё-таки обернулся и говорит — а хотите я вам налью, ребята, коктейль сделаю или красненького? Водку, вискарь? От вашего стола нашему столу?

Я хочу, — сказал Тёмка быстро.

Я нет, — отвечаю.

А чего ты хочешь, Оля? — уточнил Ваня насмешливо, будто это не он, а я жратву на кухне клянчила.

— Домой хочу.

— Это все хотят, — засмеялся он заливисто.

— Да не, — говорю, — я не так глобально, я локально. Спать хочу, до дому добраться, в свой угол, лечь в свою кровать.

Но, видать, Ваня обобщил мой отказ и распространил на Тёмыча тоже, или просто забыл, увлечённый новой пассией. Так и не налил Тёмке, а тот на меня разозлился. Выходим на внутренний двор наш, закончив, наконец, уборку, а они там с этой подругой бухают вдвоем, чокаются стопариками. У Вани, тем более, теперь и закуска появилась.

Жаркая густая ночь обступила нас со всех сторон, в плотном низком небе не было звёзд, только белая каменистая луна отсвечивала, сухой ветер яростными порывами гремел сожженными солнцем виноградом и плющом, оплетавшими изгородь.

Длинный красавчик Ваня белел в сумраке узким бледным лицом как луч света в темном царстве, поблескивал контейнер в длинных пальцах.

Ты чего такой белый, — наивно кокетничала девица, — и волосы, и кожа… разве так бывает?

Конечно, бывает, — смеялся Ваня, подмигивая нам, — мы же арийцы, да, Оль?

Я тоже засмеялась, а Тёмка сморщился, как от зубной боли.

Чего гогочешь? — говорит мне, — с чего такая весёлая?

Тут, — говорит, — будто какой-то злой дух над нами витает, в этом месте, ничего радостного.

И на луну поглядел, задернутую сизым ветреным облаком, сквозь него проглянувшую каменным белым блеском.

Да мне, — отвечаю, — плевать на тот дух, я уйду отсюда.

— Да ладно?! Когда? Сказала уже начальству? Другую работу нашла?

— Не, не сказала ещё. Да не знаю, ну через месяц примерно. Не нашла ещё, но вообще не проблема. Я, может, вообще к детям в гости поеду, в Англию. Ну в гости ага. Не, не дали пока визу, жду. А там видно будет, черт знает, как оно все пойдет и изменится.

— Здоровски, — сказал Ваня, — вот это я понимаю, это правильно! Мы арийцы, мы такие! Я тоже уеду скоро! К матери поеду, у меня мать в Италии вообще, с новым мужем, итальянцем. Чего мне здесь-то. Буду римским патрицием вот. Визу только тоже не дают, сволочи.

А Тёмыч промолчал. У него только мать и бабушка в России, не вариант.

Ванина девица стоит, глазами хлопает.

— Как это, — говорит, — уедешь?

Она, небось, думала, он её завтра с утра прямо в их армянский загс поведёт, ну или сразу в церковь на венчание. А вон оно как, оказывается.

А Ваня вдруг встал, контейнер отложил, раздухарился. Залез на старый ржавый мотоцикл, во дворе нашем стоящий как атрибут и артефакт, взялся за руль, нажал на несуществующую педаль.

Уезжаю, — кричит, — отсюда к ебаной матери! Джжжж!

А девица-то его, девица тоже прониклась русским сумасбродством безбашенности, а, может, выпитое виски в бошку ударило, а, может, сумасшедшая любовь и безумная страсть, залазит позади Вани на сиденье мотоцикла, обнимает его за талию и льнет, и приникает к тому беспечному ездоку, и тоже будто бы летит в воображаемом заезде в чудесные дали.

Тут и злой дух появился, точней, материализовался. Выползает вдруг из темных дверей нашего кабака мужик, то ли пьяный в дымину, то ли вообще по жизни заплутавший и дезориентированный.

Ты чего, мужик, — спрашивает Тёма раздраженно, — откуда? Мы ж закрыты уже.

Да я, — отвечает мужик странным голосом, — заблудился тут с пьяных глаз, никак выход найти не могу.

И шарится взглядом перед собой, будто уронил чего, трясёт патлами, козлиной бородой с проседью.

Потом поднимает глаза и обводит всех нас мутным взглядом. Останавливается на мне. О, — говорит, — привет.

Здравствуйте, — отвечаю я, жутко стесняясь и стыдясь за это знакомство, и еще больше ненавидя себя за этот стыд.

Мы на философский кружок вместе ходим, — поясняю я всем остальным на всякий случай, — вот ассерторический нондескриптивизм Марка Тиммонса изучили в прошлую пятницу.

На самом деле ничего такого странного нет в том, что мы встретились. Все мы тут ходим одними тропами по одному замкнутому кругу, и довольно часто закономерно встречаемся. Вон моя знакомая с другого кружка, по вязанию, своего бывшего мне поручила караулить в нашем кабаке, товарища по протестам и жизни, и я его тоже как раз сегодня тут увидала, хотя ей благоразумно и не сообщила, вопреки клятвенному обещанию.

Но все равно неловко. Он и так-то довольно ебанутый был, на кружке, неадекватный, а тут и вообще. Я-то не такая вовсе, хоть бы тоже слегка философ.

Но мужик уже забыл обо мне и перевел ищущий взгляд на тот ретро-мотоцикл наш атмосферный, на котором Ваня с подругой уносились в неземные ебеня взаимной симпатии. Даже протрезвел вроде, взъерошил волосы.

Вот это да, — говорит, — какой пассаж.

Достает, козлина, телефон из кармана и начинает фоткать.

Девчонка закрывает рукой лицо, вскрикивает. Ты чего делаешь, пидор гнойный, — цедит Ваня внезапно тихо, — слезая, наконец, с мотоцикла, — перестань сейчас же, и фотки сотри, я тебя разъебу нахуй сейчас вместе с твоей ебаной мобилой. И пытается отобрать у него телефон.

Философ весь трясётся, визжит. Хорошо, Тёмыч их разнял. Я Вас сейчас провожу к воротам, выведу, — мужику кивает, — такси Вам вызову. На вы перешел вдруг даже.

А мужик совсем чего-то растерялся. Мотает башкой, трясёт бородой. — Не могу идти, — говорит, — я рядом с вами ходить не могу, по этой земле. Не могу к воротам, я мимо этого — в Ваню тычет трясущимся пальцем, — пройти не могу.

Ваня засмеялся нервно, а Тёмка встал так, спиной к Ване, и как бы загородил собой психованного мужика. Идите, мол, вот проход, смотрите. Так и вывел его за руку, по шажочку, к дверям. Хотел такси вызвать, но философ этот ждать не стал, ушел, пошатываясь, в горячую густую темноту по неверной бугристой дороге, исчез промеж шуршащих абрикосов.

Вот же гондон, — сказал Ваня, помолчав, будто оправдываясь, — я ж не за себя, мне-то пофиг, я ж за барышню свою волновался.

Ага, — поддакиваю я, чтоб отмежеваться на всякий случай, — ебанутый реально. Козел какой-то. Как так можно — незнакомых людей фоткать без разрешения. Это же и незаконно даже.

Перестаньте, — устыдил нас Тёмка, — ну чего вы как эти.

Тут и барышня голос подала.

— Я пойду, — шепчет, — пожалуй, поздно уже. Я с родителями живу, они, наверно, уже и волнуются. У нас же дикая патриархальная отсталая страна, гостей не позовешь.

Давай ко мне, — недоумевает Ваня, — договорились же уже. Я один живу, жену выгнал, стерву такую, никто не помешает. Вроде ж сговорились.

Да не, — мнется девица, — чего-то как-то…

Ну и черт с тобой, — махнул рукой Ваня.

И мы остались втроем ждать развозку. Над нашей головой кружили и свистели ночные птицы, и влажные истекающие соком абрикосы падали нам под ноги, пока мы сидели во дворе, глядя в густую небесную черноту, и курили.