Ольга Смирнова: Рыбный салат

А что за парень хоть, не рассказывала? Прямо на улице, прости господи, познакомилась что ли? Она хоть рассказывала тебе что-нибудь про него? Ну да, я сама так знакомилась, да все мы такие, но…

Ольга Смирнова

РЫБНЫЙ САЛАТ

Что с нами вообще будет? — спросил Макс, вздергивая острый подбородок и близоруко щурясь сквозь очки, как бы обобщая всеобщее недоумение на этот счет. Тот самый Макс с его вечной присказкой «все будет шикарно». Я сперва подумала даже припомнить это ему и надсмеяться, но передумала.

Все началось с того, что этот перец не вышел на работу. Я уже и кухню намыла, и окна, и туалеты, и ковры пропылесосила и все, подготовила кабак к новой оргии, пора домой, ну или еще куда, личное время бойца, а его все нет. Он в ночь работал по графику, мне на смену должен был выйти.

Было не особо даже и тепло, по общей температуре, но солнце-то жарит уже вовсю. Я когда вывеску на воротах оттирала, так прямо вся взопрела. Цвели абрикосы, я подметала сад от этих белых приторно пахнущих лепестков, у меня дома во дворе тоже цветут, но там я не подметаю, так и ходим по сладким шелковым облакам. Все остальное только зацветало, распускалась густым розовым облаком вишня, наливался гибкостью усохший за зиму, но не потерявший упругость темной зелени плющ, вязался предстоящими гроздьями виноград. ловили исхудавшими ветвями свет гранаты и орехи, еще не выцветшее от зноя, пропитанное теплым солнечным гелем небо стирало с них плюшевой синей губкой зимнюю пыль.

Я думала как, сейчас закончу, пойду погреюсь на солнышке, как грецкий орех дозревая, где-нибудь на лавочке у пулпулака, винца попью, я и бутылочку прихватила, для себя и для подружки. Не просто так, а для храбрости и куража, мы с подружкой на лекцию собирались за Ролана Барта, ее бывший вести должен был.

Он и анонс написал, мол, разоблачит на лекции через того Барта насилие языка как инструмента власти и навязывания смыслов, формирующего реальность и управляющего восприятием. Мол, культурные коды раскодирует, закрепляющие социальные нормы. Научит, мол, сопротивляться скрытым механизмам культуры и освобождаться от них.

Ну и я подготовилась, даже почитала того Барта на досуге. Придумала ответную речь, как тот мужик у Шукшина, чтоб не очень-то много он за себя понимал, козел.

Мол, сказала бы я, а давайте деконструируем деконструкотра. А ты сам не языком разве говоришь с нами? Значит, тоже навязываешь, управляешь и манипулируешь, только свое навязываешь и по-своему, а как еще-то?

Только культура-то веками вырабатывалась естественным путем, а ты сконструировал что-то у себя на коленке и скрытыми механизмами втираешь. Хотя да, он же там в анонсе написал, что естественное — это ругательство.. И что хорошего в этом освобождении от культурных кодов. Так-то они нас людьми и делают. Вот, кстати, пример насилия языка и манипуляции словами — освобождение уже как что-то хорошее воспринимается, а так-то можно и от рук-ног освободиться, и от башки, тоже освобождение вроде, да что-то никто не рвется..

Подготовилась, короче.

Некоторые говорят, что мол я не умею себя вести, устраиваю скандалы. А по мне так мне еще приплачивать должны эти заведения, что я их клиентов развлекаю, бесплатный цирк им устраиваю. Так-то у меня такое ощущение, что никому, кроме меня, там это не шибко интересно, ну во всяком случае, не трогает так за душу , как меня, сидят скучные, с постными рожами, будто культурную программу отбывают, даже вопросов не задают.

Но в любом случае, не судьба мне была поскандалить в этот раз, может, оно и к лучшему. Нету этого парня и нет. Звоню ему — где ты, Макс, что с тобой, а он мне отвечает так надменно, будто я не работаю за него, а тыщу драм прошу на бедность, мол, не счел возможным выйти, что-то такое, пришлось мне вторую смену пахать, лекция побоку.

И бутылочка осталась непочатой и невостребованной. Я на работе не пью, не из дисциплины, а не располагает обстановка. Да и не хочется мне с ними со всеми пить.

И подружка без меня не пошла, хотя тоже большой философ по жизни. Шугается своего бывшего, как он ее там взглядами презрительными будет мерить, это мне его взгляды все до одного места примерно, во всех видах я таких как он повидала уж.

На самом деле, началось-то не с этого. Он и не вышел потому, что эта дура его опозорила, повариха наша, Ася. Он ей письмо любовное написал, ну такое себе любовное, прямо скажем, с недвусмысленным посылом. А она письмо это вслух зачитала, как бы демонстрируя свою оскорбленность самим предположением, что она может такому как он дать. Ну сука, короче, чего уж там. Я ей, кстати, так и сказала — какая подлость, мол, с твоей стороны. Ну отказала и правильно, твое право, но глумиться-то зачем над человеком. Она даже и не обиделась, сама понимает, что я права. И все со мной согласились. Но все равно у него за спиной перешептывались. Он все понял, конечно, вот и психанул.

Не думала, что она такая сука, кстати. Не зря ей Левон рожу-то начистил.

Она видная девчонка вообще и вправду — не то что видная даже, а живая. Маленькая, узкая, резкая, бледная, как наша бывшая питерская зима, с длинным тонким ртом, большими черными глазами на мышиной мордочке, ее так и зовут за глаза да и в глаза —Мышь —будто те мышиные бусинки впитали все возможное горькое эмигрантское солнце, разрослись непропорционально, расцвели и плодоносят всем жаром раскаленных южных скал. А может просто расширились от боли и ужаса. Вздорная девчонка, истеричка, как все тут, взбалмошная, стервозная, но все же не думала, что она на такую подлость способна.

Макс, конечно, и правда не по себе выбрал, да еще и так неловко подкатить попытался. Худенький, мелкий, остроносый, ломаный, стоит — очки протирает — какой из него поручик ржевский. Даже упертость эта ему в минус идет а не в плюс, не с характером, а осел упрямый, всех выбешивает. Но это не повод с ним так поступать, конечно.

Мне же не то что тот Макс нравился, меня не меньше раздражал, я за справедливость. А мне подходят говорят — парню бы кого вроде тебя, постарше, добрую, ласковую, чтоб как к сынку, помочь бы парню.

Ну я, конечно, их нахер послала, виду не показала, но обиделась жутко, тут пашешь как проклятая, а тебе еще в рожу плюет всякий несчастный сопляк.

На следующий день он вышел все-таки, весь такой молчаливый, гордый, надменный и чопорный, будто не работу прогулял, а путинский режим сверг.

На Асю не глядит, да и со мной сухо так. Ну отработали как-то, а ночью — ближе к утру, под закрытие — наш ужин остался почти целиком, что готовили для стафа, рыбка моя любимая. Это значит, мы можем домой взять, у нас разрешено. Никто почти есть не стал, все мясом с гриля наелись, меня позвали, а его нет, я сперва хотела пойти и ему принести, а потом поняла , что он не возьмет, и из солидарности тоже не пошла.

И так я разволновалась, вдруг, думаю, он все себе заберет, со мной не поделится. И не голодаем ведь, ничего, а вот это подлое лихорадочное — не быть лохушкой, не просчитаться, чтоб не наебали бы тебя. Чтоб не дай бог не смотрели как на терпилу.

Захожу к нему на кухню, говорю, давай мол, Макс, пополам поделим. Он отвечает спокойно так, конечно, я тебе все сам упакую сейчас.

Прихожу домой, открываю пакет и вижу — он мне всю рыбку упаковал, ничего себе вообще не оставил. Я ему даже позвонила среди ночи — Макс, ты чего, зачем? Я ж сказала — пополам!

А он мне надменно так — да я не очень рыбу-то и люблю, кости там, выбирать еще.

Хотя я-то знаю, что любит.

И так, черт, мне стало противно и горько за себя и грустно за него. Черт, в кого я превратилась. Дно какое-то совсем, как я суечусь лихорадочно с этой жратвой, аж руки дрожат, совсем с ума сошла. Да нет, дело не в еде, мне важно на этом дне чтоб меня еще не опустили, не наебали, не объели, не посчитали лохушкой.

Здесь это у всех нервный бзик, учитывая, что нас всех уже наебали, опустили, объели, лишили дома и родины.

Черт , какая же мерзость, сама себе противна, потеряла человеческий облик.

И так за него грустно, прикинула, как он дома в своей каморке сидит один, даже без рыбки. А рядом в других каморках другие мужики с работы, глумятся над ним, они там все вместе снимают.

А мне, главное, эту рыбку в таком количестве и девать-то в моменте некуда. К моему приятелю дочка из-за границы приехала, он с ней встречаться уехал.

И расстались-то вроде хоть на время, а не по-хорошему. Его дочка -то не одна прибыла, а с очередным импортным парнем, вроде как знакомить. Только поселились они не вместе, дочка — у матери своей, его бывшей жены, а парню в гостинице номер сняли.

Я спрашиваю, а чего не вместе -то, они ж там живут вроде вместе, ты говорил.

А он в диком возмущении — как мол я могла подумать! Да, она живет у него дома, но просто снимает, в отдельной комнате. У них же ничего не было, они же не женаты, она же девочка, это же честь, как ты могла такое!

Девочке той под тридцать, давно живет заграницей, там и училась, работает, помогает родителям, вон его лечила за свой счет, боксом занимается, он даже поединок мне показывал , как там они молотят друг друга кулаками с другой девицей, беленькой… Такое себе…

Я говорю, ну если так, сказочник ты наивный, то тебя не тревожит, что она девочка под тридцать, ты к этому возрасту сколько сотен девиц-то уже поимел?

Ну он и обиделся, аж багровый весь от ярости, задыхаться стал, я даже испугалась, ну его опять удар хватит.

Только тут, говорю, не вздумай помирать, а то придет твоя дикая армянская родня и меня укокошит, уморила, мол, мужика.

Это , может, помогло — он от злости не умер, собрался, дверью хлопнул, какая уж там рыбка..

А я утром проснулась, у меня, наконец, выходной наметился, не от будильника проснулась, а что солнце полосами сквозь занавески и через комнату по лицу, птицы свистят как подорванные, абрикос облетел совсем, а вишня наоборот зацвела, бело-розовой густой пеленой шуршит в окно и бьется.

Решила сделать рыбный салат, морковную с луком сладковатую поджарку заготовила, тут все овощи сладкие, не то что у нас, а свекла и вообще аж приторная, борщ как варенье выходит, сыру соленого натерла для контраста, травы всякой нарубила, рыбку покрошила. И подруге своей понесла, Маринке, через город, прихватив и ту бутылочку, конечно, и еще одну, на всякий случай.

Спускаюсь со своей горы, подруга-то внизу живет, там и вовсе весна. Смотрю сверху, а туфовые крыши купаются в розоватом пористом облаке, и вершины гор блестят на солнце как нож в торте на день рождения.

Выпили с Маринкой, закусили рыбным салатом. Не можем же мы, говорю, взять всю тяжесть мира на свои плечи. Нам своей тяжести хватает, личной. И так все, кому ни лень, на нас свой этот самый кладут, вместе с горестями и печалями.

А она внезапно весело отвечает — а у меня мол, не тяжесть, а наоборот легкость. Дочка мол моя совершенно ожила, даже утром из постели вылезла, да чего там вылезла — выскочила, в школу, наконец, сходила, ну или не в школу, так хоть куда-то. Встретила свою настоящую большую и чистую любовь в свои 16 лет, прогуливаясь вчера вечером по проспекту Маштоца. Сейчас уж из школы, как мы все надеемся и верим, вернулась, сумку бросила, опять на свиданку побежала, аж светится вся, горит.

Я между делом подумала, что не больно-то это надежное горение и не шибко-то устойчивый свет — когда через другого человека, в себе бы, по идее, тот свет отрастить, но уж сообразила на этот раз хотя бы, что не самый сейчас удачный момент для моего напрямки.

А что за парень хоть, не рассказывала? Прямо на улице, прости господи, познакомилась что ли? Она хоть рассказывала тебе что-нибудь про него?

Ну да, я сама так знакомилась, да все мы такие, но…

Ну да, рассказала, прямо на улице, подошел, розу подарил, вон в банке от соленых огурцов стоит, красивая. Мороженым угостил, кофе, гуляли. Хороший парень, ну постарше да, работает где-то, видать, тяжело, на стройке что ли, жить-то надо, музыкой увлекается. Да из России, конечно, наш родной, какой еще.

Я, говорит Маринка, аж расплакалась от счастья. В смысле не из-за парня, а что дочка-то ожила, заговорила. Только вот, может, немного сглупила — сразу ей упаковку презервативов выдаю, мол, ну вы осторожно только, безопасный секс — наше все. А дочка внезапно покраснела, развозмущалась, чуть не швырнула мне ту упаковку в лицо почему-то. Что не так-то?

Да, вздыхаю, Марин, ты со своей прямотой, пожалуй, и меня переплюнула…

Тут мне та Мышь звонит внезапно, Ася. Я и звонок принимать не хотела, хоть в свой выходной забыть вас всех нахер, рожи ваши истерические безумные, но все-таки приняла. Так и говорю сразу — оставьте меня, пожалуйста в покое в мой выходной. А она не слушает, кричит тревожным голосом — ты не знаешь, чего с Максом, где он? Ничего не знаю, продолжаю свою тему, у меня выходной, отдыхаю с друзьями, не выйду, и не просите. А она кричит но не стервозно, а даже и слезно — да я и не о том, что с ним , не знаешь, он сказал, мол, уходит, да ладно, с работы, ебать в рот ту работу, хер с ней, а как бы не из жизни, так прозвучало, вот чего страшно.

Видать, не совсем все ж она бессовестная, виновато ей и тревожно.

Ну а я-то чем помогу, я ж ничего о том Максе тоже не знаю, где он, что он, как, а телефон отключен, и соседи не в курсе.

Маринкина дочка пришла, наконец, нагулялась. И правда, как-то порозовела, даже и раскраснелась, и глаза прояснились, будто эту мутную тоску вымыло, даже и хорошенькая такая, в платьице, а не в бесформенной пижаме, стоит на пороге с еще одной красной розой в длинных неловких руках, переминается.

Ну что, сообразила Маринка, в гости что ли своего хахаля привела? За дверью что ли стоит? Так зови, пока не сбег, будем знакомиться.

Девчонка и рада, метнулась за дверь, заводит за ручку, как маленькая, того Макса.

Ну да, узок круг этих революцинеров, некуда тут нам друг от друга деваться.

Он, между прочим, тоже преобразился, как-то вроде даже и выше ростом стал. В модной рубашке, джинсиках, шелковистые кудри на косой пробор зачесал, и очки очень идут ему, вон какие глаза огромные задумчивые сквозь них. Красивый мечтательный юноша.

Это Максим, — представила его дочка в радостном мельтешении, а потом он и сам представился еще раз, и мы представились, и все друг другу руки пожали. А Маринке он даже вроде и поклонился слегка, как заправский джентльмен.

Посмотрели с ним друг на друга и улыбнулись как заговорщики. Приятно, говорю, познакомиться, молодой человек, угощайтесь вон рыбным салатом, вино, извините, кончилось, но так-то можно еще сбегать.

Ага, отвечает он, продолжая улыбаться, мне тоже очень приятно. Не надо вина, и так вроде весело.

За окном совсем стемнело, только центр поблескивал бледными желтоватыми пятнами, выхватывающими из черноты кусками дома и деревья, пока еще фонари не повыключали для экономии электричества. Поднялся ветер с гор, свежие, не выжженные еще зноем листья трепетали и колотились на кустах как цуцики, и одинокий подъемный кран, будто забытый на стройке напротив, махал ему в такт своей гнутой лапкой.

Что с нами будет, спросил Макс, и Маринкина дочка кинула на него обожающий взгляд, будто он сказал что-то чрезвычайно умное и оригинальное, а Маринка ответила — да не так уж уже и важно.