Марк Вейцман: Напутствие

Советчики советовали мне:
«Пойми! Ты состоялся лишь вчерне.
Но антисемитизм неустраним.
Бери, пока не поздно, псевдоним!»

Марк Вейцман

Н А П У Т С Т В И Е

с т и х и

***
Тянется, тянется дней вереница,
Силы уносит и прыть.
Эта старушка — моя ученица,
Что ж обо мне говорить!

Ветер балует с оконною ставней,
Тени скользят по стене…
Этот старик — мой воспитанник давний,
Что ж говорить обо мне!

Помнится, был он шалун и охальник,
Друга отвёрткой пырнул,
Как-то стащил у завхоза паяльник,
Но, испугавшись, вернул.

Шлёпки, наколки, браслетка, беретка,
Маечка с надписью «Рай»…
Ну-ка вставай и здоровайся, детка!
Носик шустрей вытирай!

ПСЕВДОНИМ

Советчики советовали мне:
«Пойми! Ты состоялся лишь вчерне,
Но антисемитизм неустраним.
Бери, пока не поздно, псевдоним!»

А я его, проклятого, не брал,
Коллегам и читателям не врал,
Не требуя оваций, в меру сил
Старался оставаться тем, кем был.

Входил в отдел поэзии, как вор.
Стишата шли без подписи в набор,
Порою их приписывал главред
Героям комсомольских оперетт,

А цензор, неприкаянный дебил,
Марковских и Маркаевых плодил…

В стране, где проживаю нынче я,
Крамольная фамилия моя
На фоне самарийских валунов
Рутинна, как в России «Иванов».

Из букв ее составленный тотем
Стихами оперю и окрылю,
Чтоб тем презентовать его затем,
Кого ещё жалею и люблю,

Кто сызмалу не жалует скотов,
При том, что в ситуации любой
К постыдным компромиссам не готов,
Умея быть всегда самим собой.

ГЕНИЙ

Сначала он почти неузнаваем,
Чуть позже — ненавидим коллективно,
Затем как бы случайно убиваем,
Хотя на самом деле — инстинктивно.

При этом и по личному почину
Случается бедняге склеить ласты,
Чему неочевидную причину
Отыскивают разные схоласты,

Министр до объяснения снисходит,
И критик медитирует, пропойца…

Так именно оно и происходит,
По мнению великого Гедройца[*],

Который исключения из правил,
Как выяснилось, тоже не составил:

Не лгал и не юлил, и не партачил,
Но мир по мере сил переиначил,

В итоге даже мыслящих инертно
Заставив уважать себя.
Посмертно.

НАПУТСТВИЕ

Не клюй, сынок, на пафос и торжественность,
Не то тебя живьём сожрут враги.
Услышишь: «прогрессивная общественность» —
Скорее ноги в руки и беги!

Завидишь пацифиста оголтелого —
Сейчас же полезай в подземный лаз.
Учуешь исламиста очумелого —
Тотчас же надевай противогаз!

Всеобщим потаканьем изувечены,
Сии свиноподобные хмыри
Пристрастья к поеданью человечины
Утратить неспособны, хоть умри.

В Рафиахе, Париже и Крыжополе
Не слушай их токсичное «хрю-хрю»-
И я на день рождения за то тебе
Пехотный огнемётик подарю!

КОЛОГРИВ

Явившись в гости к тёте Риве,
Что обитает в Кологриве,
Я убедился: Кологрив
Определённо не для Рив.

Пускай на паспортном учёте
Там состоят иные тёти —
Те, из которых ни одна
С ним рифмоваться не должна.

***
Я есмь Антонио Гуттериш.
Я грозен, как Ахашверош.
Меня с налёту не похеришь
И с панталыку не собьёшь.

Моя настырная харизма
Самодостаточна вполне.
Вперёд к победе терроризма
В отдельно взятой (sic!) стране!

Моя судьба на дне колодца.
Я перепутал день и ночь.
Но если в пекло кто-то рвётся,
То я могу ему помочь.

В окне воркует голубица:
«Ты патронируешь зверьё!
Остановись, самоубийца!»
Н я не слушаю её.

МОЙ ДРУГ АЯТОЛЛА

Пока не грянула беда,
Мой друг аятолла,
Бывало, спрашивал всегда:
«Ну, как твои дела?»

Когда однажды, гол и бос,
Я вышел из тюрьмы,
Он подарил мне бомбовоз
И денег дал взаймы,

А отбомбившегося звал
На личный свой атолл…
Я больше в жизни не знавал
Подобных аятолл.

Его прельстительный де Сад
Недаром покорил,
А исполнительный «Моссад»
Недаром усмирил.

А я, встречая на лугу
Знакомого хорька,
Всё вспоминаю, как могу,
Любимого дружка.

НА СМЕРТЬ ИСМАИЛА ХАНИИ

Я говорил тебе, каналья:
«Молчи, скрывайся и таи!»
А ты озвучивал нахально
Угрозы гнусные свои,
Прельщался славою дешёвой,
Шайтану льстиво угождал.
И где ты нынче, хрен моржовый?
Ведь я тебя предупреждал!

АПОКРИФ

— Вот, Данте, Газа, — хоровод
Мордашек, морд и лиц.
А здесь радетели свобод
Насилуют ослиц.

А здесь страдальцы всех мастей
Сражаются в шеш-беш.
А здесь дарители сластей
В бюджете видят брешь:

Исчерпан сахара лимит,
Грядет девятый вал,
Толпа взволнованно шумит:
«А как же карнавал

В честь сионистского врага
Из павших удальцов —
Без пахлавы и пирога,
И мятных леденцов?!»

«А диабет? — встревает ВОЗ.-
А массовый запор?!»
«А аллергический понос?!» —
Волнуется БОПОР…

— Вергилий! Видишь коллектив
Туземный к нам идёт?
О, как был прав ты, захватив
Свой верный огнемёт!

Пальни, пока они штаны
Не сняли на ходу!
…Скажу вам честно, пацаны:
Комфортнее — в аду.

ТОПО

Девчонку в детстве я любил
С проспекта Торквемады.
Я помню вкус её белил
И цвет её помады.

Вела дорога к алтарю,
Но мне не подфартило:
Она ушла к золотарю
С бульвара Чикотило.

Тогда я продал дом и сад,
И дачу тёти Веры
И перебрался в Гитлерград
На улицу Бандеры,

Где и теперь, едва живой,
Завися от погоды,
Живу с Пол-потовой вдовой
На площади Яго`ды.

ИНЦЕСТ

Мой шурин, сотрудник Промбанка,
Любил на досуге поддать,
А Жанка, его содержанка, —
На картах ему погадать.

И те ей сболтнули некстати
О том, что, вернее всего,
Она родилась в результате
Внебрачной интрижки его.

Когда же под сердцем у Жанки
Дитя шевельнуло ногой,
Она, не слезая с лежанки,
Сказала: «Ништяк, дорогой!

Судьба, показавшая дулю,
Не зря утаила кондом:
Ты будешь отца и дедулю
Иметь во флаконе одном!»

Шатались режимы и троны,
Крепчал социальный протест,
Коалы, клещи и вороны
Сознательно шли на инцест.

Мой шурин с улыбкою кроткой
Лежал, отвернувшись к стене,
И мухи — племянник и тётка —
Ползли у него о спине.

***
…А под утро вспоминается некстати,
Как мы с Катей поддавали в Халифате
И едали, не заботясь о халяли,
И до Лувра вдоль по Риволи хиляли,
Били стёкла вместе с мирным населеньем,
Озабоченным всемирным потепленьем,
И она меня в отеле «Франсуаза»
Постоянно отвлекала от намаза.
У мечети Богоматери, бывало,
Катя Пете затыкала поддувало,
А в полпредство Пакистанского Пенджаба
Святотатственно являлась без хиджаба,
Где её и повязали, молодуху.
С той поры о ней ни слуху и ни духу.
То ли пуля ей досталась, то ли плаха…
«Эпитафии» листаю Каллимаха…

***
Две пальмочки-соседки
Качаются синхронно,
Как «дворники» машины.

Две дамочки кисейных
Бросаются с балкона
Без видимой причины.

Два парубка порочных
Влезают в гоп-систему —
Они не Будденброки.

Два паруса сверхпрочных
Хиляют к дяде Сэму:
Они не одиноки.

Там дело знают туго,
Прибой гремит упруго,
И всё всегда в продаже.

И Цезарь хает друга,
Который сбился с круга:
«И ты, мой Брут, туда же?!»

КУЛЬТУРУ — В МАССЫ!

С Прокрустом справившись,
Тезей
Решил отправиться
В музей.

«Схожу — взгляну
На «Страшный суд»,
Глядишь —
И пиво завезут!»

***
На`спину набросив одеяло,
Во` поле Берёзова стояла,
Жаловалась кстати и некстати:
некому, мол, толком заломати.

Я её отлично понимаю,
Вот освобожусь — и заломаю
В цоколе спорткомплекса «Квадрига» —
Во` поле такая холодрыга!

***
Обездвиженного орка
Обнаружили во рву,
Притащили на закорках,
Положили на траву.

Оккупант не вяжет лыка,
Но, в сознание придя,
Видит кустик базилика
В ожидании дождя

И боярышника кипень,
И, вдыхая запах лип,
Кроет матом месяц липень,
Потому что в липне влип.

Только зрители бездушны,
Не сочувствуют «москве» —
Ни губам её синюшным,
Ни бинтам на голове,

Ни словам её затёртым,
Утерявшим прежний пыл.
— Кто ты? — спрашивают.
— Тёркин.
Тёркин, что ты здесь забыл?!

***
Врагов, которых полагается
Громить, мочить и поражать,
Тебе Конторой предлагается
Кормить, лечить и ублажать.

За то, что ты даёшь посильную
Им всем работу с давних пор,
Они слегка тебе, субтильному,
Отсрочат смертный приговор.

На снисхожденье не рассчитывай
И на эдемские паи —
Почаще Вейцмана почитывай,
Молчи, скрывайся и таи!

***
Петушок кукушку хвалит,
Ибо до` смерти влюблён.
Скорпион лягушку жалит,
Потому что скорпион.

И взгрустнуть ему негоже,
И поверить не дано,
Что, «плавсредство» уничтожив,
Он и сам пойдёт на дно.

Словом, дело здесь не в позе,
Привлекающей зевак,
А в критической угрозе.
Делай выводы, левак!

***
«Вам нравится ли этот бард?» —
Спросил меня один бастард,
Входя в Овальный кабинет.
И я сказал: «Чтоб да — так нет».

***
— Ко мне их взоры привлекли
Соцветья медуницы.
— Меня небрежно отсекли
С ущербом для грибницы.

— Ножом мою взрезая плоть,
Они, как кони, ржали.
— Видать, напрасно им Господь
Вручил свои скрижали.

— Им неизвестно, что грибы,
Которые съедобны,
Хоть и недвижны, как столбы,
Но чувствовать способны

И одобряют, и корят,
И любят, и ревнуют…
— Меня зажарят, — говорят.
Тебя — замаринуют.

МИККИ ХОЧЕТ КАКИ

Снова эти крики,
Снова эти драки.
Уберите пики!
Микки хочет каки!

Миккина сиделка —
Сильная приманка:
Синие гляделки,
Гордая осанка,

Синяя футболка,
Синие браслеты,
Синяя заколка,
Стильные штиблеты.

Вот и претенденты
Вьются, точно пчёлы, —
Байки, комплименты,
Шутки и приколы.

А она и рада —
Весело хохочет…
Отвалите, гады!
Микки каки хочет!

ВСЁ КАК У ЛЮДЕЙ

У Зинаиды свет горит в окне…
На батарее сушится бельё,
передник и штаны прямого кроя…

И в этот день тот самый Николай
застанет Зину в миг её улыбки…
Яна ЯЖМИНА, российская zet-поэтесса

У Зинаиды всё как у людей:
Стекло потеет, чайник закипает,
Всеядный zet-издатель Асмодей
Её патриотизму потакает.

На батарее сушится бельё,
Подштанники эпохи мезозоя.
По будням одевается в своё,
По праздникам, естественно, — в чужое.

Бесплатные котлеты де воляй,
Беспошлинные крепкие напитки.
По вторникам приходит Николай
И требует маркетинговой скидки.

Примечание

 

[*] он же Самуил Аронович Лурье