Михаэль Верник: Укрощение строптивости

Учился я через пень-колоду. Стипендию быстро отобрали. Кроме того, были проколы в «партийной» дисциплине. Заработал выговор за срыв партийного мероприятия. Чтобы создать видимость массовости, нашу группу послали в актовый зал какого-то предприятия, присутствовать на выступлении первого секретаря райкома.

Михаэль Верник

УКРОЩЕНИЕ СТРОПТИВОСТИ

Не скажу, что я рос проблемным ребёнком, но точно строптивым.

Меня можно было уговорить что-то сделать и даже заниматься каким-либо делом сколь-нибудь долго, но если я решил «достаточно», то с этого решения меня было не свернуть. О, боже! Только сейчас понял, что я описываю поведение характеризующее известное животное.

Я боялся стоматологов, страдая сызмальства зубными проблемами. Зубной врач со мною не справлялась даже с помощью бабушки. Однажды она потребовала присутствия отца. Папа отпросился с работы напрасно. Он тоже не справился с моим героическим сопротивлением бормашинке. Единственное, на что его хватило перед возвращением на работу — всыпать мне первый и единственный раз в жизни ремня. Для процедуры он схватил модный в шестидесятые пластиковый ремешок моей мамы. Шлепки попадали в основном по моим ладоням, которыми я пытался прикрывать тощий зад. Не знаю, заметил ли отец кровь, проступившую у меня из-под ногтей, или просто устал, но он в сердцах откинул орудие воспитания и покинул дом всхлипывая.

Примерно в то же счастливое время я отказался от внедрения меня в ряды фигуристов, и годом позже от безрезультатных посещений музыкальной школы. Ещё позже я оставил ритуал приготовления домашних заданий, как не сочетаемый с моей внутренней свободой и более не вернулся к нему никогда. Впрочем, хорошая память и природная понятливость позволили мне не скатиться в ряды неуспевающих, и родители лелеяли надежду, что будущее моё предполагает окончание школы, института, ну, в общем, всё как у людей. К восьмому классу я бредил историей и, в частности, археологией. Но именно восьмой класс разбил всё моё желание оставаться в школе. Дочь завуча приняли на работу в нашу же школу и выделили в её руководство сборный класс. Для этого уже после начала учебного года было объявлено, что восьмые классы перегружены и потому по шесть-семь учеников из каждого класса переводятся во вновь сформированный восьмой «Д». Было решено перевести первых по алфавиту. Моя фамилия на «В» и мне предшествовало семь или восемь «А» и «Б». Двое из них нашли себе замену из желающих сменить класс, а родители одной из «Б» учениц посетили директора и на её место в список переводимых попал я. Моя просьба к моим родителям вмешаться эффекта не оказала, и я, оторванный от своих дорогих классных друзей, загремел из класса «Г» в класс «Д», лишившись заодно желания продолжать учёбу в школе.

Историю новому классу преподавала довольно молодая учительница Мария Гордеевна. Ушлые одноклассники шептались, что подсмотренное в документах настоящее отчество нашей училки — Гадеевна. Через много лет, уже живя в Израиле, я узнал, что Гад это древнееврейское имя, означающее удачу, счастье и, среди прочего, кориандр. Что представляет из себя кориандр, для меня загадка до сих пор. Не помню, как я завязал с ней разговор о моей мечте стать историком, может меня к ней расположила её яркая семитская внешность. Но она в разговоре тет-а-тет сказала, что мне, еврею, не светит оставить след в советской исторической науке, а наибольшее, на что я смогу рассчитывать по окончании исторического факультета — учитель общей истории в школе или преподаватель истории КПСС в ВУЗе. Моя мечта была сбита на взлёте. Так уж совпало, что в это время, когда я чувствовал себя опустошённым и не довольным ни настоящим, ни будущим, нашу школу посетили вербовщики из недалеко расположенного медицинского училища. Конец семидесятых. Политическая обстановка. Армия требовала пополнения квалифицированным медицинским персоналом широкого звена — до батальонного. Вербовщики апеллировали в своём обращении в основном к ребятам. Рассказали о профессии фельдшера, его значимости в рядах войсковой медицины, о возможности отслужить срочную военным специалистом, что отличается от службы «черпаком». Я, никогда не испытывавший склонности к медицине, скорее наоборот, вдруг решил, чем чёрт не шутит, может это и есть выход из надоевшей школы. Училище расположено совсем рядом с домом. Там нет упора на обрыдлую математику. Стипендия тридцать рублей. Решено! Родители, зная мой характер, поддержали это решение и вот я учащийся специализированной фельдшерской группы, созданной, что не скрывалось, для военных целей.

Учился я через пень-колоду. Стипендию быстро отобрали. Кроме того, были проколы в «партийной» дисциплине. Заработал выговор за срыв партийного мероприятия. Чтобы создать видимость массовости, нашу группу послали в актовый зал какого-то предприятия, присутствовать на выступлении первого секретаря райкома. В зале мы с друзьями шушукались, и первый секретарь райкома отвлёкся в своём выступлении на нас: «А кому неинтересно, я предлагаю покинуть зал.» Я с облегчением встал и направился вдоль ряда сидящих к выходу. За мной последовало ещё насколько парней. Назавтра в класс вошла Юлия Ивановна, преподаватель обществоведения и парторг. Попросила встать покинувших вчерашнее мероприятие. Со мной встали не все. Юлия потребовала от группы провести тут же комсомольское собрание без её присутствия и наказать провинившихся. Я пытался призвать к логике, мол мы дескать выполнили просьбу выступавшего, покинув зал. Мои слова произвели обратное впечатление. Огрызаешься, получишь наказание тяжелее. Моя группа состояла в основном из сельских жителей. Собрание проходило в субботу утром и все они торопились на автобусы домой. Это отразилось на наказаниях. Сначала решили всем дать по выговору, а мне выговор с занесением в личное дело. Потом комсорг сказал, что этого мало и Юлия Ивановна будет недовольна. Один из участников прения возопил: «Давайте скорее, пропустим автобусы!» «Значит всем выговоры с занесением, а Верника исключить.» На моё счастье вернулась Юлия Ивановна. Узнав о решении, которое, впрочем, ещё не голосовалось, она всплеснула руками: «Вижу вас нельзя оставить ни на минуту. Вы даже не задумываетесь над судьбой ваших сокурсников. Да, их поведение достойно порицания, но и у наказания должна быть мера. Я думаю, что им всем хватит устного выговора, указанного в протоколе. Согласны со мной, комсомольцы?» Все согласились, облегчённо проголосовали и разбежались.

Года не прошло, и я таки отхватил выговор с занесением. На этот раз за вредительство. В начале следующего курса нас отправили в какой-то колхоз с шефской помощью. При колхозе был консервный заводик. Осень. Страда. Большинство колхозников отправили на уборку, а мы заменили часть отправленных на не требующих особой квалификации процессах консервного производства. Мне досталось самое начало цикла — бассейн, загружаемый огурцами. Загрузив, я огромной шваброй с разлётом крестовины метра полтора проталкивал мокрые, но отнюдь не мытые огурцы в проём, где они попадали на ленту конвейера. А дальше вдоль конвейера точки отбраковки, сортировки и т.д, до самой закрутки. Из механизации только движущаяся лента конвейера. Остальное вручную. А мне моя работа даже понравилась. Ящики огурцов были для меня подъёмными, а движения шваброй казались романтическими как гребля вёслами. «Вот стою, держу весло» — пелось в сверхпопулярном шлягере того времени, и я представлял себя его героем. Видно, лицо моё выявляло непонятное местным довольство, когда пришла какая-то заводская начальница. Чтобы убрать это довольство с моей физиономии, она стала требовать у меня ускориться или чего-то другого в этом роде. Я, расстроенный извлечением меня из нирваны, в которой пребывал, в сердцах плюнул. Начальница закричала, что я плюнул в бассейн с огурцами и тем их инфицировал. Я ответил, что моя слюна чище чем их огурцы и вода в бассейне. Начальница исчезла на несколько минут, и, явившись вновь, заменила меня другим «гребцом».

Этот день я просачковал в теньке, а вечером на срочном комсомольском собрании получил выговор с занесением в личное дело за халатность на производстве и непредумышленное вредительство. Хорошо, что год был семьдесят девятый, а не тридцать девятый. Тогда бы выговором не отделался.

С тех пор утекло много воды, но я обнаруживаю всё меньше причин проявить свою строптивость. Может это ей я когда-то приказал «достаточно»?

25/11/2025