Иосиф Гальперин: За дверью — зверь

А на уличной песне не фонит микрофон,
над подветренной публикой слово высоко.
Тонкий голос летит, но подхватит ОМОН,
и получит кутузку гонораром Наоко.
Над Россией жандарм и доносчик царят,
воспевайте войну — и не будет зажима…

Иосиф Гальперин

ЗА ДВЕРЬЮ — ЗВЕРЬ

Убежище

Кот наплачет — ящерка слизнёт,
саламандра чёрно-золотая
навсегда по памяти скользнёт,
нервные волокна заплетая.
Заходите в деревенский дом,
здешняя земля с рожденья ваша…

Тянет с гор удушливым дымком,
дом — бедой наполненная чаша.
Заяц черепаху обогнал,
уходя от жара верхового,
три недели верховодит пал,
чёрно-бурым стынет лес сосновый.
А над кладбищем, где чёрная кайма,
где огонь руками остановлен,
крест воздвигли — не прошла чума
вниз в деревню, на сады и кровли.

«Чудо было!» — говорит Васил:
в помощь вертолёту и лопате
в миг подрыва человечьих сил
долгожданный ливень оросил
черноты горящие заплаты.

Чудеса? Всё это не ко мне,
я не волонтёр Святого духа,
но земле, дробящейся в огне,
но звериной плачущей родне
я открыл убежище, как другу.

* * *

Есть ад
и есть сад.
В нашем саду
долго зреет гранат,
в этом году
яблок гроздья висят,
смоквы, как капли, на землю летят,
желтый, как солнце, созрел виноград.

Ад —
это там, где забросили сад,
где до корней набросали гранат,
в небе разрывы кистями висят,
там, где царят
солдат и снаряд,
всех остальных убивают подряд.

Путает взгляд —
в белом облаке сад,
туча пугает:
ни взгляда назад!
Чёрная мгла окружает ребят…

Смоква, гранат,
яблоки, виноград —
Цфат.
В синагоге старый сефард,
на двери — бронзовый сад.

* * *

Отравлен хлеб, и воздух выпит.
Осип Мандельштам

За зверем зверь
вступает в охоту за мной,
железный зверь, огненный зверь,
зверь-невидимка.
Убегаю в подвал по лестнице винтовой,
потому что мне не победить в поединке.

За дверью дверь
в мою нору ломают ход
железный ум, огненный вал,
бывшие люди.
Век-волкодав, вот и снова ты не урод,
ты норма, без стыда и мерехлюндий.

За дверью — зверь,
един в трех лицах век-людоед,
железно туп, огненно зол,
себя не видит.
Убежище заперто, и внутри выбора нет.
Воздуха нет, он снаружи выпит.

Четверть нимба

Козырёк бейсболки пьяного Васила
золотом прозрачен на свету,
он бурчит невнятно, то гневно то уныло,
борода его мешает рту,
козырёк глаза его скрывает.

Четверть нимба над его лицом,
остальное, то, что сзади, с краю,
отвалилось в поиске пустом.
Целый нимб — наверно, это сказки,
как приманка, держит на земле
райская рабочая отмазка:
делай дело, веруй не во зле…

Он в бейсболке у пилы стоит на лесопилке,
пиво пьёт, потом домой идёт,
если ранит руку, то читается в ухмылке:
«Ничего, к зарплате заживёт!»

Не летят опилки выше крыши,
источился старый паренёк,
ниже нимба, он не взглянет выше,
чем ему позволит козырёк.

Вот носи обрезок, хоть бурчи, хоть охай,
на башке убогой ширпотреб.
Освятили сущее вечные пройдохи
массовым изделием судеб.

* * *

Проследи за пышною водой,
где родник таится ледяной,
может быть, безмолвные ключи
и ручью прикажут: не журчи!

Изнутри, невидимый в волне,
лёд иголок тянется к луне.

…Я теплу не склонен доверять,
жду, ледышка, холода опять.

* * *

Я знаю только два волшебных слова,
цветут и пахнут в скудном словаре.

Я с ними обходился бестолково,
копаясь в почерневшем серебре,
не произнёс с волнением достойным,
картинку не восстановил,
не выделил из будничной обоймы,
эпитетами не вознаградил…

Лети, жасмин — серебряная пуля,
рисуй пробоины в сплотившейся листве
и стойкость с нежностью воздвигни до июля,
и запах прячь в отточенной резьбе.

А ты, миндаль, от розового детства
до замкнутых орехов твёрд и свеж,
и я хожу к тебе, чтобы вглядеться,
как цвет и форма не сдают рубеж.

Мне горло чистят два волшебных слова,
и я иного чуда не прошу.
Жас-мин, мин-даль — из серебра такого
литые колокольчики ношу.

Девочка пела

Тёмный пушкинский профиль набегает на брег,
каждый в каждой волне полсловечка находит:
утешенье и бунт, восхищенье и бред.
Медный кот на коне по цепи кругом ходит.
На Васильевский остров наводненье идёт,
чёрный пёс-Петербург лает в невских порывах,
кандалами звенит нескончаемый лёд,
и трамвай на мосту режет леди Годиву…

А на уличной песне не фонит микрофон,
над подветренной публикой слово высоко.
Тонкий голос летит, но подхватит ОМОН,
и получит кутузку гонораром Наоко.
Над Россией жандарм и доносчик царят,
воспевайте войну — и не будет зажима…

Пела девочка в хоре, отпевая солдат,
а сегодня поёт отпеванье режиму.

Стаканчик

Я с картонным стаканчиком
не стою у стеклянных дверей,
со стеклянным стаканчиком
я стою у картонных дверей.
Алкоголь или нищенство —
как себя испытать на разрыв?
Голытьба ждёт излишества,
мал стаканчик для плача навзрыд.
В нашей равной непрочности
всё же разный в руках матерьял.
Мы глухие к пророчествам —
те, кто голос и речь потерял.
В нашем доме разрушенном
каждый нищий — обрывок пути.
Вдруг захочется кушать нам —
и придётся стаканчик трясти.
По монетке бездельникам,
лишь бы страх за себя заглушить.
Попрошайке безденежной
тоже хочется жить…

Берлин, 12.11.25

Чипполины

Там и нет никакой сердцевины,
лишь личины за шелухой.
Горе луковое, Чипполины —
неизменный остаток сухой.
Это ж лучшая к водке закуска,
за понюх перегара — каюк.
Грандиозны пустоты по-русски,
пропадай на север и юг.

Вечной горечи чую причину:
гнёт похмелья, рабства запой.
Неподъёмна башка Чипполино,
притерпелся вниз головой.

Понимаю: не больше виновен,
чем любой пролетарий во мгле.
С колесом истории вровень
колея пропавших в земле.

* * *

Пожелайте лёгкого чтения
букварям исторических книг.
Были радости средостения,
наступило время интриг.

Собирайтесь, потомки брезгливые,
пепелища людей разгребать:
кто трусливее, кто брехливее
вырождения ставил печать.
В сводном хоре многоголосия
только кода время пробьёт.
Забросайте пепел вопросами —
и с надеждой смотрите вперёд.

Откровения и разыскания
не прольют отрезвляющий свет,
потому что ни капли раскаянья
не найдёт ни один почвовед.

Нови-Сад

Сказки

1.
Кощей увидел с мавзолея
и зайца с уткой, и иглу,
но жизнь не сделалась милее:
прошли, как вилкой по стеклу.

2.
Он был убийцей до войны и полководцем стал,
поскольку бомбы не жалел и павших не считал.

3.
Ненависть, проклятье, отвращенье —
с чем послать холодные лучи
в сторону немыслимого жженья,
в зону безобразной толчеи,
где толкуют стёртыми словами,
где торгуют жизнью на износ,
где на вынос ветхими мозгами
на крови возводится колхоз?

Там по-новой компонуют мусор,
там, как прежде, совесть не в чести,
там грозятся выверенным курсом
души несогласных извести.

Это больно, потому что в помощь
не послать волшебные лучи —
не умею.
Мерзлота и полночь
и кайло по черепам стучит.

4.
Здравствуй, страна учёных,
страна замученных,
страна убитых…

Нам ли сидеть на месте,
труд наш — есть подвиг лести,
есть дело случая,
есть дело страха…

5.
У неё сыновей до хрена,
ей не жалко — бухие, косые…
В этой фазе глубокого сна
миллион
заспала Россия.