Юрий Токарь: Бессилие?

Расспрашивать о том, каким невероятным образом загадочному человеку стало известно о моём разговоре с главой администрации района я не стал, но обронённая им, подбадривающая меня фраза запомнилась. Дальнейшая наша беседа в тот день о музыке, литературе и, конечно, об учениках вряд ли могла стать причиной, по которой я Вадимом был приглашён в гости. Значит он хотел подтолкнуть меня к принятию решения о согласии с предложением стать руководителем учебного заведения.

[Дебют] Юрий Токарь

БЕССИЛИЕ?

Сейчас и не вспомню, когда в моих руках случайно оказалась книжка со стихотворениями для детей. Одно из них вышло из-под пера Агнии Барто. Оно, написанное в шутливой форме, рассказывало о мальчике-подростке, считающим себя призванным решать глобальные проблемы человечества. Юноша не хотел размениваться на мелкие, по его мнению, домашние свои обязанности, как, например, присмотр за младшей сестрёнкой. Почему-то в память врезались именно последние слова этого стихотворения, в которых девчушка обращается к брату:

«…В своем платочке клетчатом.
В углу ревёт сестра:
— Я тоже человечество!
И мне гулять пора!..»

Как часто мы выстраиваем свою линию жизни, а точнее пытаемся обозначить её направление из ломаных отрезков, стремящихся приблизиться к прямой. Планируем на дни и недели, а иногда и на годы вперёд. Однако всегда ли обращаем внимание на линии пусть и чужих жизней, но близких к нашей, а временами и с ней соприкасающиеся?

В одно из мгновений (в одно ли?) мне стало стыдно, что разминулся с судьбой человека, в которую и по логике своей профессии, и в соответствии с общепринятым, естественным пониманием гуманности должен был бы вмешаться, а я не только не вмешался, но и узнал о чужой беде поздно. Слишком поздно.

В 2018 году я начал преподавать в школе, в которой раньше не работал. Требовалось некоторое время, чтобы запомнить лица школьников, их фамилии и имена. Через несколько недель, уже после первых в учебном году коротких каникул, в нависший над городом своей тяжёлой серостью осенний день, сидя во время переменки за столом в учебном кабинете и просматривая журнал одиннадцатого класса, я обнаружил, что у одной ученицы, а именно у Лили Синициной ( назовём её так) отсутствовали оценки за несколько практических заданий. А ведь их давно должны были сдать все ученики класса. В те минуты, когда я листал журнал, большинство одиннадцатиклассников уже устроились за своими партами в ожидании звонка на урок. Бросив рассеянный взгляд на школьников, я негромко, то ли констатировав факт, то ли задав вопрос, произнёс задумчиво:

— У Синициной несколько несданных работ. Непонятно почему.

На кабинет после этих моих слов упала, или точнее, свалилась тишина, удивительно глубокая и неожиданная, редко царящая в классе даже во время уроков, а тем более на переменке. В те секунды мне показалось даже, что и посторонние звуки с улицы испуганно притихли. Нарушила гнетущее молчание Аня, высокая девочка с длинной русой косой, сидящая за последней партой, коротко метнув слова обжигающие души:

— Она повесилась.

Бросив на одиннадцатиклассницу обвиняющий взгляд и решив отчитать ученицу за глупую шутку, увидев глаза Ани, я сразу понял, что она сказала правду.

— Повесилась? — очень тихо, почти шёпотом, проговорив дико звучащее в учебном кабинете слово по слогам, переспросил я.

— Да. Её похоронили на каникулах.

Услышав ответ, я опустил глаза в журнал и бессмысленно уставился на фамилию ушедшей в иной мир девочки, написанную на бумаге шариковой ручкой, но не мог вспомнить лицо ученицы. При этом сердце кольнуло чувство неосознанной вины за то, что ежедневная моя суета вела меня не той дорогой, на которой я мог бы, заметив или почувствовав надвигающуюся беду, помочь Лиле не столкнуться с ней.

Оправдания типа: я же не классный руководитель этого класса, а потому ситуация в семьях учеников мне неизвестна, на большинстве уроков физики погибшая ученица отсутствовала, да и уроков этих самых было всего-то три в неделю, являлись справедливыми, но нелепыми, по большому счёту. Осознание же того, что смерть в данном случае оказалась сильнее чем так и не случившееся доброе вмешательство в судьбу девочки, настойчиво всверливалось в мозг.

Это уже позже мне стало известно, что и отец, и мать погибшей ученицы сильно пили и однажды во время ссоры, настоянной на алкоголе, Лилин папа в пьяной драке убил свою жену, а сам перед этим был ею основательно порезан ножом. Кто из них начал тот злосчастный конфликт и кто первый схватил нож мне неизвестно. Лилин отец, получив инвалидность, остался на свободе. Он часто болел, но к бутылке продолжал тянуться.

Мне так и не удалось вспомнить лицо повесившейся девочки, хотя оценка за урок, выставленная в журнал моей рукой, означала, что Лиля её заработала, то есть отвечала на вопросы или решала задачи во время урока.

Узнал я и о том, что хотя в одиннадцатом классе девочка проучилась недолго, а только с момента перехода в новую для неё школу до дня своей смерти, то есть несколько недель, но одноклассники собрали деньги на её похороны.

Мог ли я помочь Лиле, пока она была жива? Не знаю, но временами она мне снится без чётких очертаний, уходящей куда-то вдаль по едва заметной дорожке, тающей в тумане. При этом девочка иногда останавливается, оборачивается назад, смотрит несколько секунд и снова продолжает свой путь в бесконечность.

Линия жизни ушедшей девочки оборвалась, не соприкоснувшись по-настоящему с моей, но проходя совсем рядом…

А вот Вадим Тимофеевич Ершов, внук писателя Ершова, автора «Конька-Горбунка», если и не по крови, то по духу явно, мне не снится, но когда бываю в Бышеве, то есть в селе, где много лет назад я начал учительствовать, ноги сами несут к месту, где располагалось более чем скромное его жилище, к двери, в которую я входил всего пару раз, а должен был бы заходить многократно. Ведь линия судьбы загадочного этого человека и моей соприкоснулись-таки много лет назад под Киевом. Отчего музыкальный критик Вадим Ершов или просто Вадим, как, несмотря на возраст, называли его, почему-то многие Бышевцы, относившиеся к нему одновременно с уважением, некоторым удивлением и жалостью, представлял собой загадку?

О! Тяжело однозначно ответить на этот вопрос. Читатель может заметить для себя, что по большому счёту путь каждого человека на Земле, это всегда загадка, в какой-то степени, но линия судьбы Вадима Ершова — особый случай. Чтобы попытаться разгадать её, наверное, стоит представить себе для начала, где располагалось жилище этого талантливого человека и что оно собой представляло

Бышев, находящийся в Киевской области на пересечении трёх автомобильных дорог, ведущих одна к Фастову, другая к Макарову, а третья к Киеву, это довольно большое, очень живописное село, расположенное на холмах.

Три не маленьких озера, к водной глади которых тянутся плакучие ивы, одно в центре села, а два других на его окраинах, придают очарование Бышеву, выгодно отличая его от населённых пунктов, не имеющих водоёмов. Местный автор, когда-то даже написал гимн селу, увенчанный словами, оканчивающими припев: «… мой сказочный Бышев». И вот в этом «сказочном» мире мне довелось встретиться с Вадимом Ершовым.

Директор школы в один из осенних дней 1989 года, как-то мимоходом, после утренней школьной линейки бросила в коридоре мне, на тот момент классному руководителю седьмого класса:

— Попросите сегодня после уроков двух-трёх ваших семиклассников помочь Вадиму с дровами.

Перехватив мой удивлённый взгляд и сообразив, очевидно, что я не понял, о ком и о чём идёт речь, она кивнула в сторону сорокалетней моей коллеги, стоявшей у окна в простенькой серой шерстяной кофточке и длинной юбке:

— Подойдите к Тамаре Максимовне, и она Вам всё расскажет про Вадима.

И правда, от коллеги мне стало известно, что пятидесятипятилетний Вадим, являющийся потомком писателя Петра Ершова, инвалид с детства, передвигающийся только на инвалидной коляске, живёт в маленькой служебной квартирке, располагающейся прямо напротив школы, в скромном одноэтажном домике, рассчитанном на двух хозяев. Ухаживает за ним старенькая женщина, со слов Бышевцев старшая двоюродная сестра музыкального критика, которую некоторые считали не сестрой, а его тётей.

Выяснилось, что, строго говоря, Вадим не являлся родственником по крови автора «Конька-Горбунка», а в действительности был приёмным сыном внучки писателя Ольги Владимировны Ершовой. Заболев в раннем детстве инфекционным менингитом, Вадим не мог ходить и стал говорить очень медленно и недостаточно отчётливо, хотя собеседники могли понимать, что именно он хотел сказать. При всём этом Вадим имел поразительную память. Бышевская школа осуществляла над ним негласное шефство. То есть девочки и мальчики по очереди приходили к нему домой, чтобы помочь старенькой его родственнице с уборкой и по хозяйству вообще. Так вот, Вадим, свободно владеющий немецким языком и основательно занимавшийся музыкальной критикой, имея действительно удивительную память, мог рассказать о семье каждого ученика и ученицы, появившихся в его доме. Ведь он всегда просил ухаживавшую за ним женщину, напоить юных помощников чаем и вёл с ними долгие беседы, подробно расспрашивая об их жизни. Несмотря на проблемы с речью, он обладал тонким чувством юмора, понимая, кому из его посетителей, какая шутка подходит больше и какие интересные истории им можно рассказать. А это, в общем-то, редкий дар даже для совершенно здоровых людей. На премьеры Киевского оперного театра музыкального критика приносили на руках.

После услышанного мною о загадочном человеке, живущем всего в нескольких десятках метров от школьного общежития, в котором пару лет назад поселили меня, в более чем скромное жилище Вадима я зашел почему-то с некоторой опаской. А может просто с чувством естественной неловкости или даже какой-то неосознанной вины, возникающей при общении с людьми, отличающимися от большинства других ограниченностью своих физических возможностей. Очень тесная комнатка поражала количеством книг. Казалось, что они были везде: и сверху, и снизу, и слева и справа, устроившись на каких-то, невероятным образом прикреплённых к стенкам тоненьких деревянных полочках. И это не считая книжного шкафа и стола, где тоже нашли себе место и небольшие, в гибких обложках брошюрного типа издания, и выглядевшие древними фолианты. Именно книги, казалось бы неожиданные в сельской хибарке, сразу бросились мне в глаза. Только после них я перевёл взгляд на хозяина, сидящего в инвалидном кресле с обмотанными пледом ногами. Внимательный и как мне показалось несколько ироничный взгляд, обращённый в мою сторону, как бы вопрошал: «Ну как Вам мои хоромы? А смотреть на меня, сегодня не особенно тщательно выбритого и с несколько перекошенным от рождения лицом не страшно?»

— Здравствуйте, — негромко произнёс я.

— Добрый день, Юрий Евгеньевич, присаживайтесь к столу, сейчас будем чай пить, — обратился ко мне, как к старому знакомому, Вадим.

«Конечно, он всё обо мне знает. Не исключено даже, что больше, чем я сам ведаю о себе. Вадим — необыкновенный Бышевский житель, каким-то чудесным образом вместо раздражительности, усталости и недовольства, казалось бы свойственных его положению, излучает, невесть откуда взявшиеся умиротворение, доброту и мудрость»,— мелькнули у меня мысли, возникшие одновременно с осознанием того факта, что ученики разных классов, бывающие в жилище Вадима и у которых я преподавал математику, не могли не рассказать Ершову о своём учителе. А поэтому умный человек, сидящий передо мной и наливающий в чашку чай из заварника слегка дрожащей рукой, жадно интересующийся всеми событиями происходящими в Бышеве, не мог не знать о моём существовании.

Мне неудобно было отказаться от угощения и поэтому я сел за стол, подумав, что школьники, пришедшие со мной, несколько минут могут погулять во дворе, а потом уже объясню им, как и где необходимо сложить дрова, привезенные утром грузовиком и высыпанные возле дома. Читатель, по-видимому, удивится моей наивности, то есть наивности человека, выросшего в городе. Ведь выйдя после недолгого чаепития на крыльцо, я увидел, что сельские мальчики сделали уже большую часть работы. Они сами разобрались, как и куда складывать дрова.

Замечу, что Вадим, пока мы сидели за столом, уточнил:

— А сколько ребят с Вами пришли.

— Трое.

— Вася, Коля и Андрей?

— Нет. Вася и два Коли.

— Ах, да. Всё правильно. Андрей же, по-видимому, ещё не выздоровел. У него позавчера вечером поднялась температура.

Стоит отметить, что в то время ни о мобильной связи, ни об Интернете с его социальными сетями даже речи не было. Правда, обыкновенный старенький телефонный аппарат на столе у Ершова имелся.

Тогда мне показалось неловким выяснять у музыкального критика, откуда ему известны такие подробности об учениках.

Так вышло, что за постижением азов учительствования, то есть за пачками ученических тетрадей, ожидающих проверки, дополнительными занятиями с отстающими школьниками, подготовкой к урокам, а позже ещё и за организацией путешествий моего класса по разным городам Украины, желание проведать внука писателя как-то переместилось на задний план. А время шло уверенной поступью. Позже, когда и появлялась свободная минутка, выпавшая из школьной суеты, несколько раз у меня возникала мысль проведать Вадима, но в последний момент необъяснимое чувство замешательства от возможного предстоящего визита оказывалось сильнее. С одной стороны я отчётливо понимал, что ограниченный в своих физических возможностях, но умный человек будет рад общению, а с другой думал о том, достаточно ли удобно идти в гости без приглашения. Да и двери-то Вадим, сидя в инвалидном кресле, сам не открывал, а делала это его родственница или кто-то из юных помощников. Вместе с тем, очень редко, раз в два-три месяца Ершов передавал мне приветы через учеников, а я так и не решался навестить загадочного человека, пока не дождался-таки приглашения. Но к тому времени прошло уже несколько лет после нашей первой встречи с овеянным не столько славой своего дальнего, хотя и не кровного, но родственника-писателя, сколько ареалом личной таинственности, силы воли, интеллекта, упрямства и неожиданной, какой-то глубинной доброты, а также удивительной проницательности человека.

От приглашения Вадима я не отказался. И во время нашей встречи он снова удивил меня. Сразу, когда мы устроились за крохотным его столиком и сделали несколько глотков чая, он, взглянул на меня, кажущимся из-за физиологических его особенностей, несколько замутнённым взглядом, являющимся на самом деле исключительно ясным, а затем ненавязчиво, по-доброму тихо сказал:

— А я бы на Вашем месте согласился.

Вадим почувствовав моё непонимание и как-то грустно улыбнувшись, произнёс:

— Да, да, я знаю, что районное начальство вчера предложило Вам стать директором школы. И знаю, что это учебное заведение находится не в Бышеве, а за пятьдесят километров отсюда, в лесном посёлке.

Расспрашивать о том, каким невероятным образом загадочному человеку стало известно о моём разговоре с главой администрации района я не стал, но обронённая им, подбадривающая меня фраза запомнилась. Дальнейшая наша беседа в тот день о музыке, литературе и, конечно, об учениках вряд ли могла стать причиной, по которой я Вадимом был приглашён в гости. Значит он хотел подтолкнуть меня к принятию решения о согласии с предложением стать руководителем учебного заведения. В тот день я понял, что Вадим, кроме всего прочего, являлся ещё и глубоким знатоком человеческой психологии. Он чувствовал, что мне не просто решиться оставить и свой класс, и других учеников, да и, вообще, уехать из Бышева, ставшего за годы работы в нём почти родным.

Следующее приглашение от Вадима, переданное мне добрыми людьми, я получил по прошествии уже нескольких лет, когда оказался в Бышеве проездом и очень спешил, но не зашёл в тот день к нему. Подумал, что смогу сделать это позже, когда времени будет побольше. А этого позже не случилось… Вадима не стало.

Где же та тонкая грань между реальным бессилием, когда я не помог сохранить жизнь своей ученице, и появлением духовной слабости, когда прошёл мимо, имея возможность помочь, но не проникшись необходимостью сделать добро, оправдывая себя иногда отсутствием времен, денег, необходимых навыков, умений и т.д.? А ведь мог тогда, хотя бы попытаться чертить линию своей жизни иначе?

Да…, себя оправдать легко. Но вспомнились строчки Василия Шукшина: «Бедным быть не стыдно, стыдно быть дешёвым…» и с осознанием глубокого смысла этой простой истины, высеченного в одной фразе, возник болезненный вопрос о собственной стоимости. И перекликаются со строчками Василия Шукшина наивные и, вместе с тем, поражающая глубиной строчка Агнии Барто: «…Это я человечество…»

Помогать-то надо не человечеству, а тем, кто рядом.

А бессильным оказался не Вадим, а я, не найдя в себе силы более внимательно относиться к людям, оказавшимся рядом.