Лазарь Фрейдгейм: Отзвуки влюблённости

Все годы он не знал, как сложилась её жизнь. И не хотел знать. Не потому, что забыл. Любая деталь могла разрушить хрупкое равновесие воспоминаний. Там всё осталось манящим и дорогим. Жизненный опыт дал понять, что трудно рассчитывать на бесконфликтность выбора. Он понял, что в те давние годы был по представлениям о жизни более юн, чем дорогая его чувствам Эля. В его понимание ещё и близко не входило понятия женитьбы и семейной жизни.

Лазарь Фрейдгейм

ОТЗВУКИ ВЛЮБЛЁННОСТИ

Новогодняя сказка

Он и она — Лёня и Эля (память могла подвести, и у героев могли быть совсем другие имена). Мне чудится, что я слышу эти имена в общении их друг с другом. Это Лёнька и Элька — совсем без уничижительного смысла, как знак дружественности отношений. А может, это был отклик на традиции семей их родителей, выросших в патриархальных условиях прошлого века — не двадцатого, а дореволюционного девятнадцатого.

Они познакомились в юности — в старшие школьные годы. Появился интерес, увлечённость или непонимаемая ещё влюблённость.

Леня вёл очень замкнутый образ жизни. Во дворе своего дома он не задерживался. В школе образовался только один приятель, выходящий по общению за пределы школы. Любимой его прогулкой был большой круг по московским букинистическим магазинам. Порой в расчёте на какую-нибудь удачу, но он вполне довольствовался возможностью полистать на прилавках что-нибудь необычное. Класса до седьмого был период, когда важным критерием достойной литературы казалось присуждение сталинских премий. Ежегодное постановление о присуждении сталинских премий в области литературы он воспринимал как руководство к действию. Так на полки домашней библиотеки попали, например, «Белая берёза» или «Кавалер золотой звезды». Но также он купил и проглотил «Бурю» Эренбурга. Вскоре табель о рангах изменился, политическое пустозвоние восприниматься перестало.

Но большее удовольствие он получал от копания в томах энциклопедии Брокгауза и Эфрона или во внимательных прогулках по страницам путеводителя по Москве, изданного в предреволюционные годы. На полках домашней библиотеки было много интересного.

Знакомство с Элей открыло новое окно интереса. Он серьёзно настраивался на каждую встречу, думал об интересных темах, о новинках кино, выставок, театра. Иногда тянул её в какие-нибудь переулки Москвы, где он ожидал увидеть что-то интересное. Порой он мечтательно размышлял о более близком соприкосновении. Диапазон этих помыслов был очень наивным. Даже глядя со стороны, можно было чётко установить: он полностью был поглощён зародившимся чувством. Подтверждение тому — нетерпеливое ожидание встреч.

Телефонов не было. Не мобильных, до них было ещё более полувека. Не было домашних телефонов. Как при каждом социалистическом дефиците, — будь то жилплощадь или квартирные телефоны, — нужно было записаться в очередь. При этом необходимо было найти особые обстоятельства, доказывающие жизненную необходимость домашнего телефона. Если тебя ставили на очередь, то дальше надо было ждать много лет. Или по последующему хрущёвскому обещанию надеяться, что «нынешнее поколение будет жить при коммунизме», где каждому будет всё дано по потребностям. Даже — телефон! (Отмечу особенности стилистики: здесь сделана попытка сохранить подлинность официального канцелярита).

Образовывалась этакая цепочка контактов: следующую встречу необходимо было оговорить до расставания. Каждый раз к цепи добавлялось ещё одно звено, но не было какого-то замыкания в ожерелье. Впрочем, до поры до времени оно и не требовалось. Возможно, точней — до поры до времени он не сознавал, что коснувшийся его интерес таит в себе определённые чувства избранника и собственника.

Как-то при прогулке по московским закоулкам Эля вспомнила рассказ в школе о Москве зарождающегося модерна. Она упомянула музей Горького на Никитской, спутав архитектора Кекушева и Шехтеля. Леня откровенно расстроился и буквально, взяв её за руку, провёл ликбез от Никитских ворот с домом Рябушинского и памятником Тимирязеву, к Метростроевской и особняку Дерожинской в Кропоткинском переулке. Модерн, ар-нуво, ар-деко — названия стилей сразу не совсем ясно разместились в её сознании. Эля потом рассказывала сестре, что буквально за час она узнала о Москве больше, чем за всю школьную жизнь.

Эля очень ценила внимание своих приятелей. Их было немного, но каждый имел своё лицо. Она ждала этих встреч и особенно, даже для самой себя, не выделяла кого-либо из них. Порой они оказывались у неё дома вместе и возникал, если приглядеться, некоторый турнир — не антагонистический, вполне дружественный.

Лёня для неё постоянно был раскрытой литературной энциклопедией на коленях. Но это, так сказать, было единственной формой его «тактильного» прикосновения к ней. Даже взять девушку под руку ему, по-видимому, казалось большой смелостью. Все годы в её восприятии Леонида была двойственность, которой она отчасти подыгрывала: ей нравилась его стеснительность. Если в широте ощущения культуры он был наставником, то в бытовом восприятии жизни он оставался младшим.

Моих героев особенно сблизили проблемы поступления в институты. Казалось бы, что с медалями, полученными при окончании школы, проблем не должно быть. Но в той самой дружелюбной многонациональной стране не «каждой сестре было положено по серьгам». Некоторым, неофициально клеймённым, положены были тумаки. Они как бы одним миром мазаны… Сходные общие трудности сближали понимания жизни.

Новая студенческая жизнь… Новое самосознание. Романтические встречи, прогулки. старые кварталы города, популярные спектакли, «Дальше — тишина…» с Раневской и Пляттом, концерт Вертинского или вечер Мессинга…

Как-то они собрались пойти на выставку в Музей изобразительных искусств. Но их занесло в другие края. Вышли из метро «Дворец Советов». Перед ними то ли стройка, то ли пустырь.

— Гнетущее впечатление на меня производит это место, — заметил Лёня. — Был монастырь XIV века, появился помпезный Храм Христа Спасителя. Взорвали храм, чуть ли не на десяток этажей возвели каркасы дворца советов. Потом срезали металл на танки. Какая-то безнадёга.

— Ты прав, — откликнулась Эля. — Мрачное, безнадёжное место.

— Но тут есть очень нестандартный дом, изобретательно спроектированный в старорусском стиле теремов. Да ещё во всю украшенный майоликой. Это на берегу Москвы-реки, так называемый, дом Перцова. В нём хоть немного радости. Пошли!

Лёня не только показал и рассказал об истории строительства редкостного дома, но и упомянул, пожалуй, исторически главную достопримечательность: в этом доме жил и творил замечательный художник Роберт Фальк, представитель авангарда и модерна.

— Мне как-то особенно близка его картина «Красная мебель». Меня так и тянет сесть на уголок одного из красных кресел, — вспомнил Леонид.

— Мне стыдно, но мне это имя ничего не говорит, — посетовала Эля.

Леня ответил, что нечего удивляться, его работы с конца 30-х годов почти не выставляются. Не угодил вкусу Сталина.

Эля всегда с удовольствием воспринимала прогулки-посиделки с ребятами. Но ей казалась, что она всё же сухарь и ещё не доросла до «думать, думать об одном. И день и ночь до новой встречи». В отличие от юной героини Пушкина она чувствовала другой смысл слова «об одном» — как-то пошутила над собой она сама. В каждом из них была своя соль, своя изюминка. Это не было явлением Черномора — предводителя просоленных морских богатырей, это не было слащавостью пересушенной ягоды. Как-то примерно так, шутя, ранжировала она своих поклонников. Это были просто ребята, имеющие своё лицо.

Так случилось, что в летние каникулы после четвёртого курса и Эля и Леня оказались на Чёрном море. Она с компанией подруг, он — в качестве гида в компании старшего брата и его жены. Совершенно неожиданно произошла их встреча на теплоходе, плывущем с Кавказа в Крым. При встрече он — поглощённый надеждой, она — зажатая терзающими мыслями. У него в подтексте и наяву — влюблённость, у неё — согласие на замужество, последняя поездка с подругами…

Сходя с трапа, они договорились списаться «до востребования» и встретиться в Ялте. День за днём Лёня ждал письма. Наконец получил письмо от подруги: Эля в больнице после отравления или какого-то заражения.

Встреча всё же состоялась. При луне у инфекционной больницы, куда она попала для выявления диагноза. Таинство обстановки — старое кладбище, хранящее следы прошлых жизней. Кажущееся единение, единственное за всю историю их многолетних отношений — начало или конец? Парение его, крайняя напряжённость её…

Она боялась заглянуть в себя. Молча она шла по лунной дорожке, погружённая в раздумья. Она всегда чувствовала себя взрослой, но не так. Шло внутреннее перерождение. Эта встреча, эта обстановка выдвинули осознание взросления из подкорки в громкий, правда, никому не слышимый, крик.

Эле всегда казалось, что в высоколобых рассуждениях о том, что человеку свойственно сомневаться, есть некоторое кокетство. Людям порой страшно принимать важные решения. Сейчас в этой совсем не академической обстановке она почувствовала «сермяжную» правду в таких мыслях. Подъём от приближения новой жизни и столь подвешенное состояние в этой встрече…

В какой-то момент Эля почувствовала, что её прошило будоражащее состояние раздвоенности. Она не могла себе ответить, как повела бы она себя, если в этой необычной взъерошенной обстановке Ленька повёл бы себя в соответствии с читаемым в его облике настрое. «Следует ли четвертовать себя за такие мысли?», — раз за разом мысленно защищала она сама от себя. Всё остановилось на традиционной рассудительности: годы не ответили на эти мысли, надо добавить к ним — к этой подвешенности — ещё несколько дней…

За тысячу километров отсюда другая жизнь — на расстоянии всего пары дней. И далее — навсегда. Она слышала особую весомость этого ощущения в окружающей её в этот момент обстановке — вечность… Взрослая семейная жизнь, рывком перескакивающая игривое кокетство и беззаботные, может точней, малозаботные встречи. Замечательный период чередования во времени приятных разговоров-взглядов и периодов ожидания очередных предложений. Совсем не другой жизни, как сейчас, а очередной встречи.

Для его слуха она молчит, её окружают его слова. О чём? Она не была уверена, что сможет связно соединить слышимое с только что поглощённым сумраком вечера. Она ощущала его нежное присутствие, многолетние желанные воспоминания и, до некоторой степени, это было ощущение привлекательной игры на детской дворовой площадке. Но жизнь заставляет взрослеть.

* * *

Москва, осень… Гром среди ясного неба. Леонид получает приглашение на свадьбу. Удар под дых: Элька выходит замуж… Ничего не сказала в Ялте. Обрушение всех сокрытых надежд. В голове ералаш. Леонид ограничивается добрым телеграфным фото-поздравлением — рог изобилия и несколько слов. Поздравление далось ему большим усилием нервов.

Затем долгие месяцы боязни прикосновения к жизни, отгороженность от реальности. Звенья цепи встреч вдруг рассыпались. Перед ним валялись разрозненные металлические овалы… Годы-годы встреч превратились в сор.

Леонид отрешённо ходит в институт на занятия. Конспектирует лекции, сидит на семинарских занятиях. В тетрадях совсем не то, что в голове. Тут ещё совершенно неожиданное нелепое для его состояния объяснение ему в любви сокурсницы. Что это, зачем? — нет другой жизни, кроме оборвавшейся.

Он вычёркивает её из жизни, не знает её последующей истории, даже новой фамилии. Старательно затоптаны следы.

Я имени её не знаю
И не хочу узнать,
Земным названьем не желая
Её назвать…

— Я знаю, что у Германа это звучит как признание, — пробурчал как-то Леонид. — Но сегодня я слышу другое.

Впервые для него это прозвучало как исповедь. Это было не объяснение в любви, вышедшее из глубины его сознания. Это было прощанием с влюблённостью, впервые осознанной без всяких экивоков. Было, но больше не должно быть. Новая жизнь бескомпромиссно пыталась войти в него.

Тяжёлый сон терзал его. Ему казалось, что это какое-то исповедальное покаяние или принятая на себя кара

Бушующий пожар багряного цветка,
Клавиатура слов играет огоньками,
Чтоб огненными вдруг запрыгать языками,
Расплавленной руды взметённая река.

То чувство, которое однажды вошло в него — без разрешения, без обещаний, без объяснений, — не ушло. Оно просто заняло другое своё место, отступило вглубь, как старый шрам, который не болит, но может отозваться на перемену погоды.

Он не вспоминал её ежедневно. Не думал о ней по вечерам. Не сравнивал с другими. Он вообще старался не называть это чувство — ни увлечением, ни любовью, ни потерянной судьбой. Названия порождают иллюзии, требуют поступков. Время для поступков прошло.

Поступков уже не было. Дальше была тишина, тяжёлая тишина… Вспомнилось театральное впечатление — не столько от сюжета, сколько от сценической убедительности сыгранной безнадёжности предстоящего будущего. На сцене два факира сцены Раневская и Плятт. Никаких заламываний рук и истерик — разговор двух пожилых людей. Они не стенают, не плачут.

Мы на этом памятном спектакле: Эля, уже не сдерживаясь, плачет. Я отрывочными движениями промокаю зарождающиеся слезинки. Героев после долгой жизни вдвоём ждёт вынужденная разделённость. Но воле других людей, увы, носящих имена их детей… «Дальше тишина», — так назывался спектакль. Конечно, разъединённость. Но в театре — пришедшая извне. У меня — только для меня — вынужденная. Вторая сторона — соучастник, беглец от совместной надежды. Союз адской тишины и свадебного вальса до непереносимой боли конфликтен.

Были годы. Были люди. Были успехи, радости, неизбежные потери. Была жизнь — вполне сложившаяся, даже, по меркам окружающих, удачная. И всё же где-то внутри неё существовал особый слой — тонкий, почти прозрачный, как лёд в начале зимы. На него боязно было наступать. К нёму не следовало приближаться. Это табу, хорошо существующее в образовавшейся упаковке. И всё держалось.

* * *

Она счастлива в другой жизни, но внимательно следит за жизнью своего поклонника. Это часть непрожитой жизни. Дорожит воспоминаниями, нежно вспоминает «неприкасаемые» — условно и абсолютно — ощущения юношеских чувств.

Она ничего не знает о его реальной жизни, но с удовольствием отмечает успехи в сходной профессиональной области: изобретения, публикации. В какой-то момент подумывает принять участие в конференции, в программе которой его доклад. Как-то, знакомясь с его статьёй, она увидела очень эффективно применённый метод анализа экспериментальных данных. В них была изюминка, ускользавшая ранее от неё. Она воспользовалась опытом и в своей статье дала ссылку на его работу. Она чувствовало это маленькое событие, как подарок от него. Желанный, но незаслуженный. Впрочем, какие могут быть счёты в таких случаях. Очень часто житейские «игры» тоже оказываются с нулевой суммой: при выигрыше одного, проигрывает другой. Душа хочет другого — не нулевой суммы. Ей все годы было жалко потери общества Лёни.

Первый период замужества при общей радости и медовой сладости порой откликался неожиданностями. Изменился круг общения. Остались подруги, исчезли многие приятели. Общение с друзьями ей казалось неотъемлемой частью жизни. Она нуждалась в этих встречах, они постоянно искали контакты. Казалось, что дружеская основа зиждется на общих интересах. Она неоднократно убеждалась в готовности своих друзей-ребят всегда прийти на помощь — словом и делом.

Год за годом всё твердо устоялось. И вдруг — пустота. Исчез ни тот или другой. Исчезли все. Только тут до неё дошло, какой процент эмоционального отношения жил в дружественности её приятелей-поклонников. Она не была своим парнем, она была привлекательной девушкой, которую каждому из них всерьёз ни с кем не хотелось делить.

* * *

Проходит полвека. Эля отмечает юбилей. Её подруга представляет ей своего друга — это он!!!

Прикосновение «знакомящихся» рук, искрящийся камнепад — каждый из них во встретившейся машине времени — в долгом непрожитом прошлом…

Все годы он не знал, как сложилась её жизнь. И не хотел знать. Не потому, что забыл. Любая деталь могла разрушить хрупкое равновесие воспоминаний. Там всё осталось манящим и дорогим. Жизненный опыт дал понять, что трудно рассчитывать на бесконфликтность выбора. Он понял, что в те давние годы был по представлениям о жизни более юн, чем дорогая его чувствам Эля. В его понимание ещё и близко не входило понятия женитьбы и семейной жизни.

Её избранник — его имя Лёня безуспешно пытался вспомнить — был на пару лет старше, да к тому же в тот год он получил диплом и был на распутье. Им несколько раз доводилось встречаться у неё дома, и было видно, что ему непонятно, что делает «молокосос» в этом доме.

Иногда — очень редко — ему казалось, что, может быть, и Эля где-то живёт с таким же внутренним сохранённым теплом, как и он. Не с упрёком, не с тайной, а с тихим знанием: была тропа, по которой жизнь не пошла, но которая всё равно существует — параллельно прожитой.

И, возможно, именно поэтому настоящая жизнь не казалась ему обделённой. Она была просто другой.

Сравненья все перебирая,
Не знаю, с кем сравнить…
Любовь мою, блаженство рая,
Хотел бы век хранить!

Мгновение встречи, буреломно вплетающееся в прожитую жизнь. Её состояние. Волна его переживаний. Неохватный поток молчания. Каждый в буре переживаний, и благостное выражение лиц. Как сама жизнь, скрывающая всё неординарное. В разделённости осталась жива непреодолённая соединённость.

Им овладело сложное мгновение воспарения и печали. Лиричную печаль прошедшей мимо него судьбы.

У друзей Леонида издавна на слуху была его фраза, убеждённость: больше я никогда не женюсь. Он сам и его окружение даже не помнили, когда была запущена в жизнь эта максима. Он сам как-то говорил, что не помнит истоки этого убеждения. То ли это возникло как отклик на исконную влюблённость в свою жену, то ли как реакция на непростые житейские будни. Но все знали как истину в последней инстанции — никогда больше… Особый смысл это приобрело, когда из мира ушла его жена. Кто-то из друзей, профанируя, говорил: наелся, сыт по горло. Так или иначе, но в этом ясном посыле ютилась нелёгкая практика прошедшей жизни. В любом варианте: обрыв давнего эмоционального подъёма или не выходящая за порог проблематика каждодневного общения. Очень часто за пеленой благополучия бытует неразглашаемая тяжесть и гнёт.

Лёня неожиданно вспомнил этот зарок не просто так. Вдруг, как стрелой, его пронзил вопрос к самому себе: «Почему столь уверенно его сопровождала убеждённость — никогда? Ведь это, возможно, и не так…»

Исчезла внутренняя согбенность, блеск в глазах осветил пространство. Лёня наклонился к руке представленной ему дамы и прикоснулся к ней губами. За этим немного старомодным действом стояла прошедшая непознанной большая жизнь. Идеальная — в своей нереальности, обворожительная в своей мечтательности.

В нём зазвучал вальс, традиционно звучащий в концертах и на балах. Он чувствовал себя застывшим в первом движении танца на обворожительном балу, до которого строгая судьба его ни разу не допустила в жизни. В этом была особая прелесть отклика на звуки «На прекрасном голубом Дунае» Иоганна Штрауса, когда невозможно не поддаться праздничному настроению. Грех сопротивляться нереальной, обволакивающей яви такого соблазна. В ладонях судьбы желанные мгновенья…

В памяти Эли вдруг всплыла фраза «Aurë entuluva!» на языке эльфов из легендариума Толкиена — «День снова настанет!». В душе эти слова отозвались как символ надежды. Она обняла Лёню и повторила уже вслух: Aare entuluva! Её лицо расплылось в улыбке, когда она поняла, что для Лёни не нужен перевод. Это было мгновение образования мира нового легендариума — объединяющего моих двух героев.

Надежда, переступи порог — тебя ждут! C’est la vie — Се ля ви…