Виктор Соколовский: «Сатана изыди» (Достоевский и бесы)

Сатана… Противник Творца… Он появляется уже в начале библейского повествования. И первое, что мы фиксируем, знакомясь с ним — он Лжец и Провокатор. Позднее Книга открывает нам и другие его качества. Например, он способен подчинить себе сознание, манипулировать им…

Виктор Соколовский

«САТАНА ИЗЫДИ» (ДОСТОЕВСКИЙ И БЕСЫ)

— Сатана изыди, сатана изыди! — повторял он (отец Ферапонт) с каждым крестом. — Извергая извергну! — возопил он опять…

— Нечистого изгоняешь, а может сам ему же и служишь, — безбоязненно продолжал отец Паисий, — и кто про себя сказать может: „свят есть“? Не ты ли, отче?

Это отрывок из 3-й части „Братьев Карамазовых“. Отец Ферапонт считал, что в келье почившего старца Зосимы, любимого Алешей и ненавидимого Ферапонтом, обитал дух Сатаны.

Вопрос отца Паисия — из ряда вечных. Разве испокон веков не старается Зло, захватив моральные „высоты“, говорить от имени Добра? И разве сам Сатана не уподоблялся Б-гу? Разве не он искушал Иешуа (Иисуса) в пустыне и не был им разоблачен?

„Тогда дьявол привел Его на очень высокую гору и показал Ему все царства мира во всем их блеске, и сказал Ему: — Всё это я передам Тебе, если Ты падешь и поклонишься мне!

Тогда Иешуа ответил ему:

— Прочь от Меня, сатана! Ведь написано: „Поклоняйся Господу, Богу твоему, и служи Ему одному!“.“

Тот же Матитьягу (Матфей) сообщает нам о том, что дела Иешуа, усилиями ненавидящих его, представлялись делами Сатаны…

Сатана… Противник Творца… Он появляется уже в начале библейского повествования. И первое, что мы фиксируем, знакомясь с ним — он Лжец и Провокатор. Позднее Книга открывает нам и другие его качества. Например, он способен подчинить себе сознание, манипулировать им…

Отметив это, заглянем „на огонек“ к крупнейшему „бесогону“ нашего времени Никите Михалкову. В сравнении с ним, отец Ферапонт едва ли достоин упоминания. У господина Михалкова размах планетарного масштаба. Он борется с бесами, захватившими целые народы; его аудитория очень велика.

Мне снова вспоминается сцена, где он рассуждает о том, что „украинский язык стал образом русофобии“, что преподавание на украинском языке это — „заложенная мина в историю!“.

Ферапонтовой страстности у господина Михалкова мы не обнаружим. Он вальяжен, речь его барственно небрежна. Очевидно, что он прислушивается к собственному голосу, и это доставляет ему удовольствие… Аудитория в зале внимает говорящему, люди то и дело понимающе кивают… Глядя на эти „именины сердца“, вспоминается разговор Верховенского и Ставрогина в романе „Бесы“.

— В сущности, наше учение есть отрицание чести, и что откровенным правом на бесчестье всего легче русского человека за собой увлечь можно.

— Превосходные слова! Золотые слова! — вскричал Ставрогин; — прямо в точку попал! Право на бесчестье, — да это все к нам прибегут, ни одного там не останется!

Почему так важно это право? Все просто: где нет чести — нет и стыда! Люди, слушающие Михалкова, владеют правом на бесстыдство — то есть они наделены особой, не ведающей границ… свободой!

Различение между правдой и ложью, муки сомнений и выбора… — это для тех, кто находится здесь, по эту сторону Добра и Зла. По ту сторону исчезают сомнения и муки. Греха лжи более не существует, как не существует и самой лжи. Подмена понятий, жонглирование фактами, абсурд логических построений, сочетание несочетаемого… Говорить об этом можно лишь здесь. По ту сторону — бессмысленно. Там человек становится свидетелем настоящего „триумфа воли“, которой подвластно все!

„Никаких нравственных запретов… — … цинизм, языческая безвинность, неандертальская мораль“. — Написано Нагибиным в 1969-м, но чувство такое, как будто писалось это сегодня.

Единственно, что необходимо человеку, находящемуся „по ту сторону “ — „солнце“, о котором упоминает в романе Верховенский. И человек ищет его. Ему нужна уверенность в том, что инфернальность, в которую он погружен, есть норма. „Солнце“, управляя сознанием, наделяет его такой уверенностью.

Чем платит человек за право на бесчестие или, по-другому, за отказ от самого себя? — „Наша матушка Расия всему свету га-ла-ва!“ — запел вдруг диким голосом Кирюха, поперхнулся и умолк. Степное эхо подхватило его голос, понесло, и, казалось, по степи на тяжелых колесах покатила сама глупость.“ (А. Чехов, „Степь“)

„Вы предводитель, вы солнце, а я ваш червяк…“ — говорил Верховенский, обращаясь к Ставрогину. Отблеск величия „светила“, падающий на „червяка“, придает его жизни особый смысл. Чеховский Кирюха — один из „червей“.

Кроме верховного „солнца“, есть „светила“ поменьше, ориентированные на него. У каждого из них — своя аудитория, лексика, риторика… Но говорят ли они об опасности языка другого народа или о праве захвата и аннексий чужих территорий, о необходимости „холодомора“ в соседней стране или о желании „вогнать Украину в каменный век“ в действительности они по-разному говорят об одном и том же, а через них говорит…

„Иешуа спросил его:
— Как тебя зовут?
— Меня зовут Легион, — ответил тот, — потому что нас много.“
(Евангелие от Марка, 5)

Как же не повезло Достоевскому: какую удивительную „галерею“ бесов не довелось ему увидеть! А как высоко они шагнули! Как запредельно откровенны их речи! Не это ли апофеоз того самого „неслыханного разврата“, о котором мечтал бес Верховенский?

Но обратимся к фигуре самого Достоевского, к природе его „бесоборства“. О чем бы или о ком бы ни говорил человек, он прежде всего говорит о себе. Размышляя об этом, задаешься вопросом: что заставляло Достоевского, писавшего о бесах, называть свой народ „народом-богоносцем“? Что побуждало его соблазнять людей, внушая им сознание исключительности? Для чего было называть „богоносцем“ того, кого легче всего увлечь „правом на бесчестие“, того, кто испокон веков, путая Б-га с очередным „солнцем“, служил последнему?

„…одержим ложными идеями, граничащими с манией величия и манией вражды к нему всех и каждого.“ Так писал о народе современник Достоевского философ Соловьев.

Разве не на этой почве вырос фашизм в России?

Мне не „бросить камень“ в человека, пережившего собственную смерть и каторгу. Но вспоминая о его роли народного совратителя, об антисемитском „подполье“, выплеснувшимся в его дневники, о желании аннексий (то есть войны!), я не могу отделаться от мысли, что Достоевский принадлежал тому самому пространству „потусторонья“, с которым вел войну.

P.S.

„К сожалению, моя судьба такова, что другие люди — особенно те, кто сам одержим демонами — считают меня безумцем лишь потому, что я верю в эти силы. Но это их дело — я знаю, что они существуют. Демоны действительно есть — так же верно, как существует Бухенвальд.“

(Из интервью Карла Юнга, 1945 год)