Арье Барац: Демо-тео-кратический изоморфизм

Однако, как отмечали отцы-основатели США, выборы сами по себе не служат гарантией свободы, и могут являться сменяющимся «выборным деспотизмом», препятствием которому служит разделение властей.

Арье Барац

ДЕМО-ТЕО-КРАТИЧЕСКИЙ ИЗОМОРФИЗМ

Многим — как религиозным, так и светским, представляется бесспорным, что иудазм в основе своей носит теократический характер и уже тем самым несовместим с демократией.

Акцентируя это противопоставление, рав Меир Кахане в своей книге «Неудобные вопросы для удобно устроившихся евреев» пишет:

«Для прозападных еврейских лидеров, для типичного ассимилированного еврея-эллиниста, который жаждет некоего «наследия», представляющего собой винегрет из «иудаизма» и Томаса Джеферсона, — для такого еврея нет ничего хуже, чем осознать, что это несовместимые между собой понятия, что все столь важные для него западные ценности часто противоречат еврейской вере, в которой он родился, и что он должен выбирать между ними».

Спору нет, существует немало евреев, сводящих иудаизм к «общечеловеческим ценностям», тем самым нивелируя и отрицая его.

Между тем множество не менее ортодоксальных, чем рав Кахане, раввинов все же эти разнородные ценности совмещают и считают, что основы «демократии» не только не противоречат Торе, но вполне ей изоморфны и даже в ней в первую очередь как раз и коренятся.

Так рав Адин Штейнзальц пишет:

«Я утверждаю, что вера в демократию имеет обоснование, о котором умалчивают политики и социологи. Оно основано на Торе, является чисто теологическим и исходит из недоказуемого, но известного каждому религиозному экстремисту факта: у каждого человеческого существа есть душа — реалия, не поддающаяся оценке и измерению. Поэтому можно утверждать, что в определенном смысле все души равны. “Ибо по Своему образу создал Всесильный человека”».

Опираясь на талмудические толкования пророческих книг, рав Кук пришел к заключению, что светское еврейское государство в Эрец Исраэль является машиахом Бен-Йосефом. Правовой смысл этого учения вполне однозначен: царственным достоинством наделен каждый гражданин, и соответственно, демократическая форма правления является для такого государства единственно мыслимой.

Впрочем, соответствующее понимание просматривается не только в современном, но и в древнем еврейском праве.

Действительно, при всей безусловности Божественной власти, народ Израиля также остается полноценным сувереном, равноправным царственным партнером Всевышнего.

«Когда вы Мои свидетели, — сказано в мидраше, — Я Бог, а когда вы не свидетельствуете, Я не Бог».

То есть своей верностью завету Израиль вводит Бога в царственное достоинство, коронует Его.

Иными словами, хотя законодателем выступает Бог, сувереном, носителем власти на земле является именно народ.

Рав Ури Шерки усматривает наличие властных полномочий народа Израиля в назначении Йеошуа Бин Нуна:

«Во всем, как слушали мы Моше, так будем слушать и тебя: лишь бы был Господь, Бог твой, с тобой, как был Он с Моше. Всякий, кто воспротивится повелению твоему и не послушает слов твоих во всем, что ты ни повелишь ему, предан будет смерти» (Йеошуа 1:18).

Да и так уж ли, действительно, «западные ценности противоречат еврейской вере»? В чем эти «западные ценности» вообще состоят? В чем специфика так называемой «буржуазной» демократии, которую другие демократии («пролетарские», «народные», «сущностные»,) всячески пытаются подправить, обзывая «арифметической» и «инфантильной»?

Принципы демократии, как она сложилась на Западе к концу 18 — началу 19 века, незамысловаты: исходно сувереном, носителем власти, признается народ, правящий посредством избранных им политических лидеров.

Однако, как отмечали отцы-основатели США, выборы сами по себе не служат гарантией свободы, и могут являться сменяющимся «выборным деспотизмом», препятствием которому служит разделение властей.

Совокупность этих элементов делает «формальную», «буржуазную» демократию той демократией, которая, по словам Черчиля

«является наихудшей формой правления за исключением всех тех других форм, которые применялись время от времени».

Попытки «время от времени» подняться над этой «рамочной» «буржуазной» демократией, подправить ее внешним воздействием уводят в диктатуру.

«Чистая демократия», — учил Ленин, — есть лживая фраза либерала, одурачивающего рабочих. История знает буржуазную демократию, которая идет на смену феодализму, и пролетарскую демократию, которая идет на смену буржуазной».

«Западная демократия — вторит ему Дугин, — это всего лишь прикрытие для власти глобальной олигархии. Избирательное право и свобода слова — фикция, служащая господству транснациональных корпораций и финансовых структур».

Итак, оптимальным, снижающим злоупотребления до минимума, является режим, во главе которого стоят не эксперты, не носители наиболее «правильных» светских или религиозных идеологий, а регулярно сменяющиеся народные избранники, обеспечивающие связь административной системы с реальностью.

Принцип разделения властей прослеживается в иудаизме на всех уровнях и на протяжении всей истории: Всевышний-Пророки — законодательная власть, Царь — исполнительная, Сангедрин — судейская.

Но все это может быть даже и не самое главное, что позволяет некоторым формам «винегрета» из «иудаизма» и Томаса Джеферсона все же являться еврейским «наследием».

Основа изоморфизма иудаизма и либерализма просматривается в прагматизме этих практик, в их готовности к компромиссу. На Западе прагматизм оказался вмонтирован в общественное сознание традиционным римским «двоевластием», а именно паритетным соотношением римского и канонического права.

Если Константинополь взял своим символом двухглаваго сиамского орла, одна голова которого сакральная, а вторая светская, то Рим усмотрел свою парадигму в двух — полностью разобщенных — мечах Петра.

В 90-х годах итальянский исследователь Франсуа Руло в следующих словах наставлял начинающих российских либералов:

«Либерализм с его преимуществами и его опасностями восходит к традиции, которая остается чуждой для России, потому что ей неведома теория «двух мечей». И если, несмотря на это обстоятельство, принимать либерализм как способ решения всех проблем, он незаметно превращается в идеологию. Идеологу нелегко высвободиться из идеологических пут, даже когда в нем как бы произошел переворот. Обратившись в либеральную веру, он, сам того не осознавая, превращает ее в догматизм. А ведь либерализм — это прежде всего прагматизм, и превосходство либерализма над идеологией состоит как раз в том, что он постоянно подвергается критике и пересмотру, а это совершенно противоположно самой природе идеологии».

Но такого рода прагматизм является также и высшей ценностью еврейской традиции, выражаемый на его языке в таких словах как «пешара», или «дерех эрец». Выше формальной справедливости в иудаизме ценится искусство достижения практического согласия между людьми, вопреки и поверх «идеологии».

Зона бескомпромисности, разумеется, полностью не устраняется. Противостояние злу необходимо, как сказано: «милостивый к жестоким, жесток к милосердным» (Ибамот 79а). Однако в сфере повседневного столкновения мнений и интересов иудаизм и Джефферсон идут рука об руку.

Магараль в “Дерех Хаим” поясняет слова мудрецов: “мироздание стоит на истине, суде и мире“ тем, что поскольку каждый человек — это мироздание, то порядок поддерживается не только одним судом, но также и добровольным согласием людей уступать друг другу, т.е. миром.

В другой своей книге “Нецах Исраэль” Магараль обращает внимание на то, что в основной молитве иудея, Шмоне Эсре, благословение, посвященное Миру (Полноте) стоит последним, и истолковывает это в том смысле, что Мир, Шалом, завершает все другие мыслимые духовные блага.

“Творящий мир в высотах Своих, да сотворит мир у нас и у всего Израиля” — такими словами завершаются молитвы Шмоне Эсре и Кадиш. Но что это за Мир, как он в таком случае понимается?

Мир — это некий результат божественного Суда, представляющего собой компромиссное решение этого Суда совместно с Милостью.

При экстраполяции этого принципа в сферу мировоззрения мы получим классическую формулу либерализма, формулу той свободы вероисповедания, которая была провозглашена Джеферсоном и пришла на смену монистской концепции “веротерпимости”.

Можно сказать, что признающий религиозную свободу иудей создает «винегрет», но можно признать полный изоморфизм «пешары» и либерализма; признать, что иудейская идея Мира, идея Шалома, перенесенная из бытовой сферы в мировоззренческую, является религиозной интерпретацией политического плюрализма, является его религиозным измерением.

В силу этого, выставивший «демократию» за дверь рав Кахане, сам же впускает ее через окно. В «Неудобных вопросах» он пишет:

«Большинство евреев не верит, что иудаизм божественен и, следовательно, не принимают его в качестве основания для государства. И только по этой причине, понимая, что любая попытка установить подлинное государство Торы приведет к гражданской войне между евреями, — только поэтому я не готов к созданию государства, которое запретит избирательную партийную систему, отвергающую закон Торы в качестве авторитета…»

Но такова «причина» возникновения любого демократического устройства. Все европейские демократии восходят к Вестфальскому миру (1648), завершившему тридцатилетнюю гражданскую войну между христианами.

Считается, что ничего более религиозно-радикального чем «каханизм» не существует. Но, как мы видим, даже и он стремится к расширению влияния религии лишь правовыми средствами, не покушаясь на общий демократический характер государства.

События последних лет показали противоположное: грубейшие нарушения демократических норм осуществляются в Израиле светской ашкеназской элитой, осевшей в академических, юридических и силовых структурах.