Дмитрий Гаранин: Инъекция непротивления

Идея непротивления не универсальна. Ненасильственное давление на власть в духе Толстого и Ганди работает лишь против цивилизованных правительств, причём в обе стороны. Полный уход от борьбы и игнорирование может быть эффективным в условиях «вегетарианских», но ещё крепких, режимов.

Дмитрий Гаранин

ИНЪЕКЦИЯ НЕПРОТИВЛЕНИЯ

Введение: основной конфликт нашего времени

В последние лет десять, а то и больше, напряжение в Западном обществе постоянно растёт, и поляризация такова, что того гляди все схватят друг друга за грудки и начнётся всеобщая потасовка. Это расплата за период мира и относительного благополучия после ужасов двух мировых войн. Но историю нельзя остановить на месте, где бы нам этого хотелось, и она возобновляет свой ход, полный конфликтов. Мир в развитии, и конфликты — его результат.

В чем же основной конфликт нашего времени? Каждый видит это по-разному в зависимости от политической ориентации. Лично мне представляется, и я об этом писал[1], что идёт ползучая Глобалистическая революция, цель которой уничтожить национальные государства, этнически разровнять население Земли и установить мировое правительство. Начать процесс разравнивания следует с развитых западных стран, поэтому туда массово импортируется культурно, религиозно и этнически чуждое население. При подавляющей пассивности большинства людей, которым на Западе живётся достаточно хорошо, вперёд идут пассионарные личности, одержимые высокими идеями (полезные идиоты), а также люди, занимающиеся этим профессионально. Оплачивается революционное действо богатеями-идеалистами, которые хотят доказать, что способны на что-то большее, чем делание денег или техники. То есть, осчастливить человечество социально, избавить от капитализма. К ним, как попутчики, присоединяются другие игроки: китайцы, братья-мусульмане, путинская Россия. Все они вкладывают деньги, шлют своих агентов и эмиссаров. Главное — свалить основного противника, конституционный строй на Западе, а дальше ещё посмотрим, чья возьмёт. Красный социализм, жёлтый, зелёный, радужный, или даже вороной.

Антикапитализм на современном этапе — это не коммунизм в своей классической марксистской форме, опирающейся на пролетариат, а неомарксизм или «культурный марксизм», ставящий себе основной целью захват системы образования и подготовки руководящих кадров «нового типа». Это уже давно удалось в области всевозможных неточных наук и псевдонаук, откуда и выходят революционеры. Следующее действие — разделить Западное общество интерсекционально, отсечь от большинства как можно больше, чтобы большинство оказалось меньше суммы всех меньшинств: чёрных, мусульман, гомосексуалистов, трансгендеров, женщин с пластиковыми вагинами на головах и так далее. Натравить все эти меньшинства единым блоком на поредевшее большинство за все их мыслимые грехи — расизм, колониализм, элитизм и так далее — и взять власть демократическим путём. А там поменять Конституцию, и крышка захлопнулась. Никакой демократии, никаких свободных выборов, только неосоциализм с борьбой социальных групп, усиливающейся до взаимного уничтожения по мере его становления.

Если вы скажете, что это конспирология, то я отвечу, что это есть ви́дение прогресса. Объединить разобщённое и от этого страдающее человечество в единое целое под руководством тех, кто в точности понимает, что именно ему нужно — что же в этом плохого? Преодолеть некоторое сопротивление отсталых можно методом убеждения — в тех же университетах и в летних лагерях при них. Да так уже и было до того, как Бог разрушил Вавилонскую башню.

Российско/советская культурная инъекция

Всё вышесказанное хорошо известно и может быть прочитано у многих других авторов (хотя левые массы считают, что никаких неомарксистов и глобалистов не существует, а есть только фашисты на другой стороне политического спектра). В этой статье мне хотелось бы остановиться на роли жителей бывшего СССР, ныне проживающих на Западе. Эти люди ещё какой-то частью своей жизни захватили социализм, что-то о нём знают через личный опыт, поэтому, наверное, могли бы лучше разобраться и в неомарксизме. Коренные западные люди реального социализма не знают и легко могут попасть под обаяние его многообещающих идей. Тут-то бывший советский человек, с большой буквы «Ч», и мог бы просветить местных по этому предмету и отговорить их от безумной затеи — по крайней мере, полезных идиотов.

Мне скажут, что писать о роли бывших советских, русскоязычных, на Западе неинтересно, потому что их в процентном отношении очень мало. Не знаю, насколько это верно. По крайней мере, в Европе русская речь на улице слышна со всех сторон. Да и процентуальная малость ни о чём не говорит. Евреев процентуально мало, но какой вклад они внесли буквально во всё! Дошло до того, что весь мир смотрит только на евреев. Если евреев нет, то уже сразу неинтересно! Как говорится у журналистов: «No Jews, no news» (в вольном переводе: «Евреи — сок новостей»). Русские — далеко не самая бесталанная нация. В ней есть учёные, литераторы, музыканты, философы. И притом добрая половина этих русских (или советских, что здесь взаимозаменяемо) — евреи. Довольно дьявольская смесь, такая закваска, от которой забродит любая принявшая их нация! Если не они сами, то их дети поднимутся по социальной лестнице вместе со своим врождённым менталитетом и исторической памятью, займут важные позиции.

Так какое же у бывших русских отношение к неомарксизму? Естественно, каждый меряет по себе, и мне лично неомарксизм противен, как любой вид и подвид левой идеологии, ставящей целью привести человечество к счастью с помощью государственного насилия. Я возненавидел социализм ещё в десятилетнем возрасте в Москве во время карибского кризиса, когда из радио-розетки целыми днями лилась зловонная антиамериканская пропаганда. Мне не понравилось, что мне навязывается советская точка зрения в идеологических сеансах, транслировавшихся слово в слово много раз подряд, и я из духа противоречия проникся симпатией к «американским империалистам». Мне казалось, что русские, попав на Запад, должны сразу оценить преимущества новой жизни по сравнению с несвободой и материальной убогостью в стране «развитого социализма». Такие люди могли бы просветить местных на этот счёт.

Но реальность показывает, что человеческая психика у большинства достаточно пластична и поддаётся влиянию воспитания и пропаганды. Так, значительное количество бывших советских людей на Западе проявили неудовлетворённость новыми условиями (несмотря на возможности, открывшиеся в Америке, и солидную социальную поддержку в Европе) и почувствовали ностальгию по прежней советской жизни. Западная левизна оказалась для них бальзамом, возвращению к идеям спущенной сверху справедливости. Эти люди сейчас составляют гвардию ненавистников одновременно Путина и Трампа, которые для них «фашисты». Так что вклад русскоязычных в поддержание конституционного строя на Западе неоднороден и неочевиден.

Какие идеологические инструменты могут добавить русские к неомарксистскому инструментарию, включающему категории расы, гендера, климата, колониализма и так далее? Сразу надо сказать, что компоненты неомарксизма имеют активный, наступательный характер. Они заточены на то, чтобы свалить конституционный строй и взять власть. На следующем этапе нужно будет укреплять новую власть, внушая людям покорность. Поэтому такая симпатия у левых к исламистам. Может быть, у них уже стоит в тайной программе введения ислама после победы? Разумеется, до взятия власти открыто говорить об этом нельзя, иначе весь гендерный сектор может от левого блока отвалиться, смертельно испугавшись. Пусть это будет для них сюрпризом…

Россияне (здесь я не говорю о евреях) — один из самих покорных народов, неизмеримо покорнее самих мусульман, которые всё ещё могут восстать, взяв в руки оружие. Русские на такое вряд ли способны, если уже совсем не умирают с голоду. На протяжении истории — от 300-летнего татарского ига, опричнины, подавления «бессмысленных и беспощадных» российских бунтов до гораздо более масштабных ленинского «красного террора» и сталинских чисток — в России вырезался самый активный слой, способный к сопротивлению. К настоящему времени российский народ — чемпион социальной выносливости. Конечно, уехавшие на Запад поактивнее тех, кто остался. Но и в них гены людей, прошедших негативный и неестественный отбор на протяжении сотен лет.

Дореволюционная Россия: Пушкин и Толстой

Покорность русского народа отразилась в его культурных клише. Даже на уровне относительной свободы для дворянства при крепостном праве для большинства, зрелый Пушкин описывает прелести отстранения от политики в своём известном стихотворении-манифесте «Из Пиндемонти»: «Не дорого ценю я громкие права, | От коих не одна кружится голова…». Конечно, очень даже хорошо жить в интеллектуально-культурном садике при том, что твои произведения читает «личный цензор» — благосклонный император. Хуже, если террор и ты должен успеть донести на соседа раньше, чем он донесёт на тебя, чтобы занять твоё место в коммунальной квартире. Или даже террора нет, но нужно посещать «пятиминутки ненависти» или занятия по гендерной этике или антиколониализму на фирме, где ты работаешь. Как личный выбор, такая позиция вполне законна. Я и сам примерно так жил в Москве в годы застоя, не задираясь к властям и тихо делая свои дела. Но с точки зрения философии в таком моральном релятивизме хорошего мало. Несостоятельность и противоречивость популярного в позднесоветское время мифа о «тайной свободе» очень хорошо показал Михаил Эпштейн[2].

В ряд пассиваторов становится и Лев Толстой со своей теорией «непротивления злу насилием», дальнейшей разработкой евангельского тезиса «если тебя ударили по левой щеке, подставь правую». Основные тезисы Толстого: «насилие, направленное против зла, само становится злом», «нет разницы между мечом захватчика и мечом защитника — оба они отвращают человека от Бога». Толстовство было настолько радикальным, что отвратило большинство, не стало популярным. Оно часто упоминалось, но всегда скептически. Было ясно, что эти идеи не будут работать, потому что требуют от человека абсолютной святости. Хоть и построенные на базе христианства, идеи Толстого вошли в противоречие с официальной линией. По Толстому, следовало бы осудить Христа, взявшего в руки бич и изгнавшего торговцев из Храма. Поэтому Толстой был отлучён от церкви.

Русский философ Иван Ильин ответил Толстому книгой «О сопротивлении злу силою», в которой, в частности, говорил: «Тот, кто не сопротивляется злу, когда у него есть такая возможность, становится соучастником этого зла. Непротивление — это не добродетель, а форма духовного дезертирства». И ещё: «Если хирург видит гангрену и из «любви к ближнему» отказывается применять нож (насилие над тканью), он не добр — он преступен. Его «гуманизм» убивает пациента».

Тем не менее, идеи Толстого нашли последователей, с успехом применивших их в политической борьбе — Махатму Ганди в Индии и Мартина Лютера Кинга в США. Успеха удалось добиться, потому что оппонентами были цивилизованные государства с понятиями о гуманизме и законности, не готовые пойти на массовые убийства протестующих. Итогом стали независимость Индии от Британской империи и отмена расовой дискриминации в США. Джин Шарп (Gene Sharp) детально разработал технологию давления на правительства ненасильственными методами в своём эссе «От диктатуры к демократии» (“From Dictatorship to Democracy”) и других текстах. Эти методы применялись в арабских странах во время «арабской весны» и в других регионах, в частности, в Бирме и в Украине. Бескровные или малокровные «цветные» или «бархатные» революции часто упоминаются негативно, особенно со стороны авторитарных режимов, хотя не должно быть сомнения в том, что они избегают всего зверства «настоящих» революций.

Сам Толстой был радикальнее своих последователей, которые взяли у него лишь принцип отказа от вооружённой борьбы. У Толстого же — отказ от любой борьбы и уход в мелкие полезные дела и личную святость. Толстой не признавал никакие комитеты для создания давления на правительство, считая их тоже элементами насилия, пусть и не физического. Он предлагал просто отойти в сторону, не ходить в должность, тогда власть падёт сама, как карточный домик. А как «отойти в сторону»? Видимо, заниматься натуральным хозяйством на личном участке, пока не загнали в колхоз…

Следует отметить, что технологии ненасильственного захвата власти объективно существуют независимо от своей цели. Поэтому они могут применяться в разных направлениях: как для свержения авторитарных режимов и установления демократии, так и для подрыва конституционного строя и захвата власти антидемократическими группами. Эти методы сближаются с разработанными Солом Алинским (Saul Alinsky) подрывными методами для левых радикалов. Важно понять, что методы ненасильственной политической борьбы не могут работать против сильных диктатур, физически уничтожающих любую оппозицию.

Переходя к советской эпохе, нужно сказать, что насколько популярным среди советской интеллигенции был миф о «подлинной свободе» Пушкина, настолько непопулярными были толстовские идеи о непротивлении. Дело не в том, что общество хотело сопротивляться, а в том, что морализирование Толстого с требованиями индивидуальной святости сближалось с коммунистическим официозом, оперирующим образом идеального человека коммунистического будущего, в которое никто не верил. Вдобавок, общество, за исключением своей малой части, было атеистическим и чуралось христианских представлений.

Советская эпоха: Зиновьев, Бродский, Довлатов

Советское время прибавило инструментов для внушения человеку чувства покорности перед властью. Философ Александр Зиновьев в своей знаменитой книге «Зияющие высоты» (1976) и других работах критикует самые основания советской системы, но одновременно пытается пассивировать недовольных властью с позиций социальной антропологии. Определив советских людей как «homo soveticus», он предполагает, что антисоветчик — это тот же советский человек, только с обратным знаком. В частности, Зиновьев пишет: «Антисоветизм есть лишь особая форма советскости. Он растет на той же почве и питается теми же соками», «Советская система — это не навязанный извне режим, это способ существования самого народа. Поэтому антисоветчик, отрицая систему, часто отрицает сам себя» и прочую интеллектуальную эквилибристику.

Зиновьев, справедливо отмечая важные свойства советского общества, всё-таки спешит с выводами, поскольку советское общество не имело той степени однородности, как в творениях социалистов-утопистов или возможно сейчас в Северной Корее. Поэтому неправомерно записывать всех в «homo soveticus», существующих в одномерном пространстве «за/против» и отнимать у человека возможность вести себя не предписанным ему образом. Природа всё-таки создаёт людей разными вопреки желанию авторитарной власти. Пока ещё власть не научилась клонировать и генетически манипулировать население, и до этого пока далеко. Концепция антисоветчика как советского человека с обратным знаком — такой же цинизм, что и приравнивание палача и жертвы, игнорирующее этические факторы. Кроме того, эта концепция ошибочно исходит из предположения о бесконечном застойном существовании авторитарных режимов и следовательно бессмысленности борьбы с ними.

Как известно из истории, любые самые сильные и устойчивые режимы подавления за какое-то время дряхлеют и рушатся. Долго просуществовал Древний Рим. Франция не имела стабильности и власть была слабой в период перед Великой Французской Революцией, поэтому Революция прошла полный круговой цикл всего за десять лет. Следующие группы революционеров уничтожали предыдущих. В конце концов, самый кровожадный из этих режимов — якобинский режим Робеспьера, был свергнут его противниками 9 Термидора, и «царство террора» в основном было закончено, если не считать реакцию, то есть, сведение счетов. Гильотина заработала в противоположном направлении. «Рябой чёрт» был побит его же оружием. Должны ли мы это порицать, исходя из взглядов Александра Зиновьева? В СССР тоже слои революционеров стирались один за другим, но советский «рябой чёрт», Сталин, выжил в борьбе за существование, и страна не смогла вернуться к нормальности. Должны ли мы этому аплодировать как подтверждению теории философа-скептика?

Сам Зиновьев после сокрушительной критики советской системы в «Зияющих высотах» был выслан из СССР в 1978 году и провёл около двадцати лет на Западе, прежде чем вернуться в Россию в 1999 году. Западный образ жизни тоже не привёл его в восторг, и в одной из своих последних книг «Глобальный человейник» (1997) он дал картину мрачного будущего, в котором люди существуют в полуживотном, контролируемом сверху состоянии лет до 300, без всякой возможности и всякого желания этому сопротивляться. Общество «человейника», описываемое Зиновьевым, очень похоже на то, что может быть в планах глобалистов. Поэтому зиновьевскую концепцию «homo soveticus» и зеркальности советского и антисоветского следует считать устаревшей — есть просто «homo» со всеми его не заслуживающими восхищения свойствами. Абстрагируясь от советского, в этом ключе сейчас лучше говорить, что бунтарь или критик — это всего лишь конформист с обратным знаком и ничего более. Удобная формула на случай победы неомарксизма!

Среди советских литераторов идею ухода от борьбы с властью выражали Иосиф Бродский и Сергей Довлатов. Бродский был аполитичен и выступал за индивидуальную свободу в духе Пушкина. Бродский считал, что вступать в спор с государством — значит признавать его равенство себе. Его позиция — «не-советскость» вместо «анти-советскости». В книге Соломона Волкова «Диалоги с Иосифом Бродским» (1998) поэт объясняет: «Самое страшное в борьбе со злом то, что в процессе этой борьбы ты сам становишься носителем этого зла, ты принимаешь его черты. Антикоммунист — это, в сущности, тот же коммунист, только с обратным знаком». Ещё одна цитата из Бродского: «Ибо свобода существует не для того, чтобы быть антиподом тирании, но для того, чтобы быть выше её, для того, чтобы тиранию игнорировать» [Нобелевская лекция, 1987]. Подобные высказывания, по своему радикализму близкие к толстовству, Бродский повторял многократно на протяжении американского периода своей жизни.

Неизвестно, вычитал ли Бродский идею об «обратном знаке» в «Зияющих высотах» Зиновьева (1978) или пришёл к ней сам. Если у Зиновьева она звучит на трезвом социологическом уровне («мы в этой яме все такие, нам из неё не выпрыгнуть»), то Бродский поднимает её на возвышенный эстетический уровень («кто вздумает бороться со злом, тот запачкается»). Бороться со злом, в том числе со злом советской системы, можно по-разному. Можно, как диссиденты, выходить на демонстрации. Можно высмеивать систему и её деятелей, распространять политические анекдоты. Можно детально описывать убогий быт и его отражение в человеческих отношениях. Всё это Бродский осуждает, предлагая игнорировать. Но если система пронизывает всю жизнь, то что остаётся творческому человеку, если отражать эту жизнь нельзя из-за эстетического отторжения системы? Вечные темы? Невинные интеллектуальные шутки?

Нобелевское предложение игнорировать тиранию звучит нереально, тем более, что он находился на Западе и никаких притеснений испытывать не мог. Имел ли он в виду, что не надо бороться с тиранией в других странах, где она есть? Бороться снаружи или изнутри? «Игнорирование тирании», живя внутри страны, может иметь смысл, если ты Пушкин, материально обеспеченный и свободно гуляющий по дубровам, или если это не настоящая тирания, а уже беззубая застойная командно-административная система типа позднесоветской. Тебя не будут печатать, но не будут и сажать за стихи, которые ни за и ни против (хотя самого Бродского посадили!). А если бы Иосифа заставляли ходить на «пятиминутки ненависти» или на занятия, разъясняющие историческую вину белого мужчины и прочую муть, как бы он к этому отнёсся? Игнорировал бы? Мне кажется, Бродский поступал политически мудро. Даже в то время на Западе было много левых, особенно в университетских кругах. Идя на Нобелевскую премию, неразумно было бы расстраивать их, выступая против тирании — какую бы тиранию он ни осуждал — было бы ясно, что он имеет в виду страну своего происхождения, а к ней тогда были немалые симпатии.

После Бродского в этой связи следует упомянуть Сергея Довлатова, также начавшего свою литературную деятельность в СССР и закончившего её в США. Наиболее по теме его высказывание «Посмотрел я на наших либералов… После коммунистов я больше всего не люблю антикоммунистов», встречающаяся у Довлатова в разных местах. В отличие от эстетизирующего Бродского, Довлатов выражает позицию обывателя, раздражённого активностью и тех и других. Его герой — простой хороший работящий мужик, погружённый в свою частную жизнь и безразличный к политике. Этот человек плывёт по течению и иронизирует над любым пафосом, отгораживается от неприятной действительности пивными бутылками. За этим стоит «глубокое понимание», высказанное в предисловии к «Зоне»: «Зло сосредоточено не в диктаторах и идеологиях, оно разлито в каждом из нас. (…) Мы — это и есть они». После такого социологического подкрепления в духе Зиновьева можно считать, что индульгенция на пассивность получена.

Интересно посмотреть, как взгляды Довлатова отразились на его писательской деятельности. В то время как многие писатели и поэты, критически относящиеся к советской действительности, уходили во внутреннюю эмиграцию ради творческой свободы, работали истопниками и не пытались публиковаться в официальной печати, Довлатов буквально обивал пороги редакций, предлагая свои рассказы. Не будучи признанным ведущими литераторами того времени, он, тем не менее, утверждал, что, как средний писатель, имеет полное право публиковаться. Такая жизнь создавала невыносимый стресс, ведущий к депрессии и алкоголизму. В США Довлатов развернулся, отшлифовав свои труды, и с Перестройкой был, наконец, признан на родине. Но его исходно могучее здоровье было подорвано, и писатель умер безвременно, не увидев своего триумфа. Более подробно о Довлатове можно прочесть в очерках Елены Клепиковой[3].

Совокупный вклад российско-советской мысли в концепцию непротивления

Идея о бесполезности и даже вредности борьбы с авторитарной системой, включая её критику, была выражена российско-советской мыслью в разных плоскостях, построив многослойное интеллектуальное бомбоубежище.

• Пушкин дал нам право на аристократическое высокомерие.
• Толстой — на мнимую святость.
• Зиновьев подвёл под это правдоподобную социологическую основу.
• Бродский призвал нас держать эстетическую дистанцию, чтобы не испачкаться.
• Довлатов дал нам право на уютную иронию.

Следует сознавать, что писатели и поэты все разные и вольны выражать какие угодно идеи — литература должна быть интересной, приносить эстетическое наслаждение и будить мысль. Кроме того, голоса, пусть и не прямо противоположные официозу, а звучащие хоть под углом к нему, уже нарушают монотонность, предписываемого сверху. Выражать отклоняющиеся мнения, хоть публично, хоть в андерграунде, требует мужества. Например, Зиновьева выслали из СССР после опубликования двух его первых книг на Западе. В каких-то случаях основная формула — анти-Х есть Х с обратным знаком — подтверждается. Один раз в Москве во время путча ГКЧП я столкнулся с борцом за свободу, который по ошибке принял меня за просоветского элемента и угрожал мне так, что нагнал страху. Но в общем и целом литература не политика и литераторы — не учителя жизни. И плохо, когда идеи из литературы перекочёвывают в общественное сознание и становятся культурно-философским императивом.

Идея непротивления не универсальна. Ненасильственное давление на власть в духе Толстого и Ганди работает лишь против цивилизованных правительств, причём в обе стороны. Полный уход от борьбы и игнорирование может быть эффективным в условиях «вегетарианских», но ещё крепких, режимов. Но в этом случае вполне возможна и непрямая критика режима, как, например, соц-арт (гипертрофированное возвеличивание символов системы, доводящее их до абсурда). В случае полного тоталитаризма и террора, как при якобинцах и при Сталине, не работает ничего, и каждый должен спасаться, как может. Следует отметить, что моральный релятивизм, заложенный в идее культурного примиренчества, подвергся критике со стороны советских диссидентов. Владимир Буковский считал, что между палачом и жертвой нет «серой зоны». Любая попытка их уровнять — это капитуляция. Наталья Горбаневская: «выход на площадь — это не «зеркало власти», а восстановление человеческого достоинства».

Инъекция российско-советских идей в современный западный дискурс

Как уже говорилось в начале статьи, мы переживаем турбулентное время глобалистической революции, то есть, время перед установлением диктатуры, если этой революции суждено победить. Неомарксизм наступает в блоке с исламизмом, и если ты против, тебя назовут даже не «анти-неомарксистом», а сразу «фашистом». По терминологии этих людей, неомарксизма не существует, это просто пугалка, придуманная фашистами, сами же они — антифашисты. (Что, согласно общей формуле, лишь фашисты с обратным знаком).

В связи с ростом исламизма, увеличением численности и активности мусульманского населения, в Европе тучи сгущаются. Как предупреждение прозвучал роман Мишеля Уeльбека «Смирение» (Michel Houellebecq, Soumission, 2015), описывающий приход к власти исламистов, за которых проголосовали социалисты, опасаясь победы правого блока. Главный герой романа Франсуа, профессор литературы в университете, взвешивает перспективы перехода в ислам как условие для продолжения работы в университете и подчинения новой власти, обещающей долгожданный порядок в обществе через Шариат, а лично ему — более высокую заработную плату и полигамные отношения с женщинами.

Пока революция не победила (насильственным путём или через выборы) и диктатура не установилась, интеллектуальные инструменты сожительства с репрессивной властью, выработанные российско-советской мыслью, не при деле. Эти философские артефакты до времени «стоят на запасном пути». Или же хранятся в шкафчике для мягких лекарств в кабинете заплечных дел психиатра.

Всё же хотелось бы надеяться, что анти-неомарксист Трамп зайдёт в зачумлённые университеты, как слон в посудную лавку, опрокинет столы с выкройками новых гендеров, переколотит тазы с арабской жратвой для мошенников от науки, выгонит их из храма бичом новых серьёзных законов, тогда и не потребуются духовные инъекции, приготовленные нашими выдающимися соотечественниками-непротивленцами. Или даже, набравшись сил, разрушит всю их строящуюся Вавилонскую башню? Посмотрим…

New York, 6 February 2026

Примечание

[1] Дмитрий Гаранин, “Глобалистическая революция”, Мастерская, 2018.

[2] Михаил Эпштейн, “Классика Кассандра”, глава в книге “Русский антимир — Политика на грани апокалипсиса”, Нью-Йорк: FrancTireurUSA, 2023 г. — 248 с.,ISBN 978-1-365-62846-7.

[3] Елена Клепикова: 1) “Ленинград: хождение по мукам”, Новый Континент, 2020; 2) “Трижды начинающий писатель”, Kontinent USA, 2022; 3) “Он забыл слово «драже»”, Независимая Газета, 2020.