Борис Неплох: Римские сны

Помню индийские киноленты моего детства с Раджем Капуром, их показывали по телевизору с линзой, больше похожей на аквариум, и главную песенку «Абарая-а-а-а-а», спетую в фильме «Бродяга» каким-то высоким блеющим голосом. На одной фотографии того времени я снят как раз в образе «Бродяги»: пальто с поднятым воротником, клетчатая кепка на уши, во рту кусок газеты, свернутый в виде папиросы.

Борис Неплох

РИМСКИЕ СНЫ

Ну, прэго[1], ну, пожалуйста, напряги свою память! Ты ведь здесь бывал, в этих банях, построенных для Рима императором Семптимием Бассианом по прозвищу Каракалла. На тебе была белая тога, удобные сандалии из рыжей лигурийской кожи, ты был на белом глазастом коне. Потрогай эти руины, эти камни веков, взгляни на останки черно-белой мозаики с бегунами и музами, на древние пинии, которые целую вечность тянутся к жемчужному итальянскому небу. Ну, что вспомнил?

Нет! Откуда-то из глубины, словно лучик солнца через задернутое окно, вижу другое: терракотовый дом, украшенный завитками старой лепки, отражения в стеклах аптеки, радость жизни из уличных репродукторов; красные флаги пляшут празднично, устремляясь к Невскому, а затем до самой Дворцовой площади.

Я знаю, было Седьмое ноября. Главный праздник советской эпохи. В нашу комнату, разделенную ширмой, где уже стояли накрытые столы для гостей, пришел моэль[2], в руках он держал саквояж на защелках, с таким ходили тогда старые врачи или физкультурники. Моэль удалился ко мне в спальный закуток, и сделал все, как c древности было предписано. Потом произнес молитву.

И гости повторили за ним.

Гуляли, ели-пили. Соседи думали, что так шумно и весело, с горловыми песнями и танцами в вывернутых жилетках, можно отмечать только годовщину Великой Октябрьской революции, и это считалось патриотичным. Мне досталась тоже капля красного вина. Чтоб не плакал и не мешал отдыхать взрослым.

Вот что. Давай сделаем так. Закрой глаза. Не отвечай сразу. Как насчет Старой Аппиевой дороги? Цепляясь за терновник, ты шел по ней с тревожным чувством. Ты неужели забыл древние каменные фасады вида неухоженного: со щербинами, с зубами обнажившейся кладки, с пятнами влаги и невнятными кусками штукатурки? Фасады пытались в последний раз освежить при Гарибальди. А когда-то давно здесь хоронили патрициев из самых уважаемых римских родов.

Не помню, и всё! Ушло, как вода в землю. Лучше расскажу про значок «Триста лет воссоединения Украины с Россией», его мне в четыре года кто-то подарил или, может быть, я его выменял во дворе. На значке два советских флага — Украины и Российской федерации обнимали башню Кремля с рубиновой звездочкой.

Подруга моих детских похождений и ровесница Наташа (русская мама, отец-белорус). Её я подбил на странную игру: взявшись за руки, мы выбегали на Разъезжую улицу и первым же прохожим кричали: «мы — евреи, мы — евреи!», а потом улетучивались как дым. Это в разгар-то «дела врачей», когда люди возле газетных щитов с «Правдой», плевались яростно и сжимали кулаки от ненависти?!

Потом я нечаянно разбил гипсовый бюст Сталина. Произошло это на Невском, в знаменитом ателье-люкс. Цены там, действительно, были высокие. Но и качество! Мама собиралась заказать себе платье и взяла меня с собой. Что осталась от той минуты из детства: переливы синего панбархата в руках дам и белые шелковые шторы на окнах, подтянутые надутыми колбасками. Я играл возле большой усатой головы. Хорошо, что еще не был сделан заказ. Когда осколки разлетелись в стороны: бровь, ус, большая звездочка на погоне, мама схватила меня в охапку, и мы убежали из ателье. Какой там Каракалла и сандалии из лигурийской кожи!

Моя родная сестра — Эрна. Скрывая немецкость этого имени, мама называла ее Лялей еще с блокадной поры, еще со времен марийской эвакуации. По праву старшей, сестра нянчилась со мной, играла как с куклой. Однажды я оторвал поля на ее красной шляпе и стал похожим на воинственного кардинала, героя «плаща и шпаги». Особенно, когда в дополнение к шляпе, надевалась младенческая накидка из войлока на шелковых тесемках.

Помню индийские киноленты моего детства с Раджем Капуром, их показывали по телевизору с линзой, больше похожей на аквариум, и главную песенку «Абарая-а-а-а-а», спетую в фильме «Бродяга» каким-то высоким блеющим голосом. На одной фотографии того времени я снят как раз в образе «Бродяги»: пальто с поднятым воротником, клетчатая кепка на уши, во рту кусок газеты, свернутый в виде папиросы.

Настоящий Радж Капур хранился в фотоальбоме сестры — она «собирала артистов». И были в той коллекции — Дина Дурбин с лучистым взором, роковая красавица Марика Рёкк, отечественные знаменитости — Любовь Орлова, Людмила Целиковская. Фотографии продавались в каждом газетном киоске.

Был Пушкин — издание 1949 года, в вишневом тканом переплете. Когда родители уходили в гости, сестра мне читала:

«У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том…»

И перед глазами вставали и кот ученый, и бурый волк, и тридцать три богатыря, и русалка, устроившаяся висеть на ветвях.

День, когда мне исполнилось пять лет, я запомнил особенно хорошо. Меня распирало от счастья. Казалось, весь мир должен был радоваться вместе со мной. Я вышел гулять во двор. Там сидели мамы с колясками, бабушки с внуками, домработницы. Дворники метлами собирали желтые листья. Я подходил ко всем и делился своей радостью:

— А мне сегодня исполнилось пять лет!

Но мир вокруг оставался к этому абсолютно равнодушен.

***

Четыре сентябрьских дня 2012-го года я провел в Риме, куда прилетел на журналистский форум. До этого было семь часов полета над океаном. Конечно, не спал. Разница во времени. Всякое может присниться, когда оказываешься после долгой и утомительной дороги в маленькой гостинице на правом берегу Тибра, на Ватиканском холме, недалеко от Сан-Пьетро — собора Святого Петра, там, где улица Октавиана Августа образует латинский крест с улицей Гая Юлия Цезаря.

Это был мой второй приезд в Рим. В первый, за пять лет до этого, город присматривался, взвешивал: можно ли мне доверить свои сакральные тайны. И в этот раз тоже началось с проверки. Я рассчитывал, что поезд-экспресс из римского аэропорта Леонардо да Винчи доставит меня до железнодорожного вокзала Термини, но он взял вдруг разбег на север, и мне ничего не оставалось, как выйти на полустанке Трастевере. А потом полчаса добираться до главных городских красот. Здесь, в трамвае, под мелькание южных деревьев за окном, я вспомнил улицу Марата. Там тоже лязгало железо на поворотах, и звенел колокольчик.

Примечания

[1] Prego (итал.) — прошу.

[2] Моэль — специально обученный служитель синагоги, делающий обрезания.