Марк Зайчик: Памяти Семена Гринберга

Поэт Семен Гринберг производил на меня, как минимум, впечатление чрезвычайно органичного человека. Он очень редко при всей своей взрывной суровости, выглядел нервным, с трудом принимающим чужое мнение человеком. Он выразительно молчал, сутулился, не демонстрировал внешне гнева, многие его не воспринимали правильно и верно, он довольно часто производил неверное о себе впечатление. Впрочем, это случается со многими людьми и довольно часто.

Марк Зайчик

ПАМЯТИ СЕМЕНА ГРИНБЕРГА

Семен Бенционович Гринберг

1937-2025

Конечно, Семен Гринберг был замечательным невероятным человеком, потрясающе одаренным, самостоятельным и непревзойденным. Умел все разглядеть, прочувствовать, о многом догадаться. Здесь речь идет о ритме и музыке его стихотворений.

Он, конечно же, не выглядел рядовым человеком, очень выделялся. Какие-то невероятные синие глаза, независимая ни от кого и ни от чего манера жить, сдержанные движения тела, покоряемый темперамент, страстность, которую можно было разглядеть в нем сразу, внимание к собеседнику, к жизни. Собранный, смелый человек, так можно было сказать о нем и не ошибиться. Поэт. Как он прожил там в СССР столько своих лет, 55-ть, до отъезда из своего Теплого московского стана и не засветиться, сохраниться, было очень трудно понять.

Можно было сразу увидеть, что у него сложные отношения с окружающим миром. У кого, кстати, эти отношения не сложные? Но вот у него это было видно сразу. Точнее скажем, что эти отношения с миром были переменчивы. Он был точен в формулировках и в понимании людей при очевидной некоторой (впрочем, ожидаемой) наивности. Обожал шахматы и очень хорошо играл, разбирался в них. Главным шахматистом вне времени для него был Роберт Фишер, американский гений. Безумные заявления и опасные высказывания этого необычного гроссмейстера по разным вопросам и, в частности, касающиеся евреев, не мешали, Семен просто не замечал их. Игнорировал. Какая разница… «Фишер гений, который значительнее, ярче, оригинальнее всех», высказывался Семен. Вопрос «а что же, Каспаров?», оставался также без ответа.

Все очевидно здесь, потому что есть вопросы, есть ответы на них, а есть то, что не нуждается в разъяснениях.

Не то что пьяные — веселые слегка,
Мы вышли наконец из-за забора,
Покинув на снегу осколки разговора
И желтые зигзаги кипятка.

Остались позади два здания ЦК —
ЦК КПСС и комсомола.
На взгляд со стороны: идут три мужика,
И на троих — два головных убора.

Две шапки, то есть. Савченко молчал,
А Ларин шел уверенно и прямо —
Недалеко, еще один квартал.
Нетрезвый Ларин в роли Дон Жуана! —
Он даже имена перечислял:
Моя — Надежда, Ларина — Татьяна.

Поэт Семен Гринберг производил на меня, как минимум, впечатление чрезвычайно органичного человека. Он очень редко при всей своей взрывной суровости, выглядел нервным, с трудом принимающим чужое мнение человеком. Он выразительно молчал, сутулился, не демонстрировал внешне гнева, многие его не воспринимали правильно и верно, он довольно часто производил неверное о себе впечатление. Впрочем, это случается со многими людьми и довольно часто.

ПАДЕНИЕ

Когда я подошел к невидимой черте,
Нас было несколько на стулиях и креслах:
Две женщины с розанами на чреслах
И семеро мужчин, как птицы на кусте.

Еще не вечером, но ближе к темноте,
Шел разговор, тем паче неуместный,
Что все было заранее известно
И просто, как кофейник на плите.

Я тоже говорил и отвечал.
Стучали вилки, таяли пельмени,
Кончался спирт — начало всех начал,
Касались пальцев беглые колени,
За занавеской колебались тени,
Пустой будильник вечность означал.

Очень легко ходил, вообще, уверенно ориентировался в пространстве, был ловок и складен. Так он выглядел в моих глазах.

Был очень любопытен. Иерусалим он воспринял сразу и безоговорочно, как говорят, всем сердцем и душой. Так я думал и думаю сейчас.

Автобус издали приходит, двери отворя,
Здесь кошек множество, бродячие собаки,
С утра Рамат-Рахель алеет на востоке,
А где Кирьят-Ювель, — вечерняя заря,
И мир во человецех, несмотря
На душераздирающие крики,
И то, что в первых числах января
На холмах сплошь повылезали маки,
Всего лишь означает перерыв
Ненастья, ненадолго, впрочем,
На всякий случай зонтик захватив,
Можно пройтись до места Ар-Хома.
Да, лето было жаркое, и очень
Суровая, дождливая зима.

Из кухни его квартиры был выход в сад (12 кв/м), .с цветущими фруктовыми деревьями и зеленым травяным покровом. Он часто сиживал там в теньке, слушал птиц, гонял котов, пристальным сильным взглядом оглядывая белую от полуденного столичного солнца свою родную улицу Элиягу Меридор.

Но было и не так как у людей —
На правом бицепсе внутри магендавида
Нагая женщина ладонями для вида
Поддерживала гроздь внушительных грудей,
И вся татуировка вместе с ней
Была не больше спичечной коробки.
Одно из двух имен, Мирьям и Моисей,
Имело отношение к коровке,
Другое имя (правильно — Моше,
Хотя он тот же, как ни напиши)
Оставим втуне. Женщина стояла
У зеркала, одетая уже.
Дверь хлопнула, вся мебель задрожала.

Ничего он не забывал, все помнил: ценил, что хотел, любил кого желал, презирал кого не терпел.

Из широкого окна своей гостиной, что была напротив кухни, он наблюдал за движениями в зеленой и полной зимней жизни лощины, по которой носились стаи антилоп, бегавших наперегонки с семьями серых крупных палестинских зайцев под ледяным февральским дождем еврейской столицы. Предполагаю и знаю, что Семен Бенционович Гринберг был доволен от этих видов и цветных картин, которые внушали ему и окружающим его людям некоторую опору и надежду.

Наверное так. Буду надеться, что так.