Михаил Евгеньев: «Отцом легче стать, чем быть…»

Аслан рассказал, как на громадном Ростовском рынке он за пять рублей договорился с безногим инвалидом «побыть его отцом». Аслан очень плохо сдал экзамены. Он еле-еле получил три тройки и у него не было никаких шансов поступить, но он узнал, что после экзаменов каждый год ректор университета устраивает «ректорский приём», куда приходят непоступившие абитуриенты с родителями и высказывают свои претензии ректору. Иногда это помогает.

Михаил Евгеньев

«ОТЦОМ ЛЕГЧЕ СТАТЬ, ЧЕМ БЫТЬ…»

Я только начал…

Как-то раз я гулял в Миусском парке со своим маленьким сыном Алёшей. Мы подошли к песочнице, остро пахнущей звериной мочой, и Алёша, как обычно, сразу принялся мастерить крепости и туннели. В песочнице играл другой мальчик, более крупный, года на два старше Алёши. Алёша подбежал ко мне и показал чёрную сгоревшую лампу от старого лампового приёмника, которую он нашёл в песке. Естественно, старший мальчишка попытался тут же отобрать у него эту лампу. Я вернул лампу Алёше и спокойно и назидательно объяснил мальчишке, что отдам ему лампу, когда мы пойдём домой, а заодно спросил: «Зачем тебе эта сгоревшая лампа?». Мальчик помолчал и ответил: «Я такие лампы собираю…». «А что ещё ты собираешь?»-спросил я. «Ещё я собираю памятные медали и старинные монеты» ответил мальчик. «Да? Как интересно, а сколько у тебя уже памятных медалей?» спросил я. «Ни одной!» ответил он. «А сколько старинных монет?» «Тоже пока ни одной». «Подожди, а как же ты говоришь, что собираешь их?», удивился я. “Я только начал…”, ответил мальчик.

Как Петя веру в Бога терял…

Петя всегда был немного странным, с самого рождения. Когда ему было три года, мы отдыхали в Крыму и на пляж ходили через виноградники. Петя почему-то очень не любил это участок дороги, явно боялся, брал меня за руку и жался ко мне. Боялся он, как выяснилось, виноградных улиток. Когда я однажды объяснял ему, что они безобидны и никак не могут вредить людям, он мне сказал: «Мне очень страшно представить то, о чём эти улитки всё время думают в такую жару…».

Через пару лет мы гуляли с Петей в парке, и он, задумчиво поглядев на меня, неожиданно признался, что потерял веру в Бога. Мы с женой в то время регулярно ходили в церковь, причащались и часто брали с собой детей. Это Петино признание меня очень заинтересовало, так как и мне были присущи моменты сомнения, и я спросил, как так получилось. У него ответ был готов, было видно, что он серьёзно размышлял на эту тему. Он сказал, что основных причин три. Во-первых, сказал Петя, большинство людей на земле в Бога не верит. Я возразил, что это не так, что большинство всё-таки верит, хотя Боги у всех разные. Во-вторых, сказал Петя, вот все говорят чудо, чудо, а я лично никаких чудес сроду не видал. Тут мне трудно было возражать и я попросил его сразу перейти к третьей причине потери веры. Петя помолчал, поковырял задумчиво в носу и сказал, явно стесняясь, что о третьей причине он мне как-нибудь в другой раз расскажет.

Я, естественно, запомнил этот разговор и через пару месяцев снова поднял с Петей эту тему. На этот раз он раскололся. «Ты знаешь,-сказал Петя, я много раз просил разные вещи у Бога, но никогда не получал то, что просил». «Так ты, наверное, какую-нибудь ерунду просил?» спросил я. «Ну, конечно, ерунду, — согласился Петя, — поэтому Он мог бы и дать…». На этом наш разговор закончился.

Марья Ивановна или жена палача

Дачу мы сняли в Кратово, где как известно сосняк, который евреи любят. И действительно в нашем посёлке вблизи от станции Кратово евреев было порядочно. «У меня из 97 дач в 92 эти люди живут» сообщила нам наша хозяйка Марья Ивановна, не вкладывая в эти слова никаких чувств. К евреям она относилась спокойно, хотя знала их хорошо, так как много лет была бессменным Председателем этого дачного товарищества. Была Марья Ивановна полна и приволакивала одну ногу, но, по-видимому, со своими евреями научилась управляться, и жалоб на неё не было. Она одна из всего посёлка жила в нём и зимой и поэтому держала двух собак. Одна собака добрый и глупый большой рыжий пес Рекс жил во дворе, я с ним сразу подружился и даже ходил гулять на пруд. Другая собака овчарка по имени Лайма жила вместе с хозяйкой на втором этаже, никогда не лаяла и только глядела всё время из окна ярко голубыми, яростными какими-то глазами. Раз в день Марья Ивановна выпускала её погулять на участок и в это время мы с детьми должны были сидеть дома и не высовываться. Один раз во время прогулки к нам зашёл мой друг-сосед по даче, он просунул руку в калитку, чтобы как всегда открыть щеколду, Лайма молча прыгнула и отхватила большой кусок его рукава. Меньше повезло местному пьянице и хулигану Кольке, который спьяну сунулся к нам во двор, Лайма укусила его за лицо и откусила кончик носа, что, впрочем, его внешности не сильно повредило…

Марья Ивановна была неразговорчива, с нами практически не общалась. Иногда к ней приходила соседка с соседней дачи, и они выпивали с ней в беседке бутылку дорогого портвейна и о чём-то говорили, а иногда тихо пели песни из кинофильмов. Вот как раз после такой встречи, очевидно расслабившись, однажды Марья Ивановна и рассказала мне свою историю… Родилась она где-то на Урале в деревне, там в совсем ещё юном возрасте забеременела и родила сына. С ним во время голода ей удалось перебраться в Москву, где она и бедствовала нянькой-кормилицей по чужим людям с маленьким ребёнком, пока не подобрал её офицер НКВД во время обыска хозяев. Хозяев забрали сразу, а за ней он приехал через пару часов, опечатал квартиру и молча забрал её к себе в Мытищи, где он жил с глухой старухой матерью. Вскоре мать умерла и осталась Марья Ивановна полной хозяйкой в этом доме. Мужа она не любила и боялась, хотя жили они богато и он никогда не бил её. Работал он всегда ночью, служебная машина привозила его домой около семи часов утра и Марья Ивановна должна была ждать его. «Сначала надо было дать ему три бутылки пива из холодильника», — рассказывала Марья Ивановна. Он молча выпивал это пиво и при этом безостановочно быстро ходил по комнате. Потом как-то успокаивался и можно было принести ему горячую еду. О себе и чем он занимается на работе муж никогда ей не рассказывал, зато часто приносил ей почти новые крепдешиновые платья, дорогое шелковое бельё, а однажды принёс золотые новые часы и браслет с камушками. «Да, ещё запах от него шёл какой-то особый после работы, долго ему приходилось под душем стоять, отмываться, и собаки его очень боялись…», — вспоминала она. Жили богато, но и Марья Ивановна боялась мужа, почему-то не любил его и подросший сын. Отца из чекиста тоже не получилось.

Из-за сына и решила Марья Ивановна уйти от мужа и уехать из Мытищ. Когда муж узнал об этом, он сказал: «И не думай, из-под земли достану и накажу…». «Он схватил меня за руку выше локтя и как-то по особому сжал, так что рука потом долго ещё болела, болит и сейчас в сырую погоду…Но всё равно я убежала, уж больно страшный он был…», — рассказывала Марья Ивановна. Она вернулась к себе на Урал, скрывалась там в маленькой деревне… После войны приехала в Москву, а потом много чего было, закончила она свой рассказ…

«На медные деньги…»

Эту историю мне рассказал мой любимый ростовский друг Боря, и случилась она во время его поступления на био-фак Ростовского университета. Во время подачи документов Боря заметил чернявого, явно нерусского вида худого и какого-то вертлявого паренька. Они разговорились и оказалось, что Аслан, как звали этого паренька, приехал из маленького кавказского посёлка и жить ему в Ростове негде. Боря пригласил Аслана к себе, и он прожил в большой Бориной квартире почти две недели во время сдачи экзаменов. Как оказалось, Аслан относился к одной из многочисленных малых кавказских народностей, которая славилась среди других кавказцев склонностью к воровству и конокрадству. Аслан и у Бори не ударил в грязь лицом и в последний день перед уходом украл у Бориной матери из буфета 25 рублей, оставшиеся до конца недели от получки, впрочем сам он это потом, естественно, отрицал…

Аслан не готовился к экзаменам и совсем не занимался, и Боря был уверен, что ему не удастся поступить, однако он встретил Аслана в Университете в первый же день занятий. «Как? Ты поступил?» — с удивлением спросил Боря. «Конечно поступил, — сказал Аслан, — подожди я сейчас схожу посру и тебе всё расскажу. Было видно, что Аслану хочется похвастаться. Минут через 15-ть Аслан действительно вернулся и сразу поделился с Борей своей находчивостью. «Я, когда в сортир хожу, всегда забегаю в канцелярию и беру там несколько писем из коробочки, в которой почтальон оставляет письма для ребят из общаги». «Зачем?» удивился Борис. «Во-первых, бумага, а, во-вторых, читаю пока сижу, бывает интересно пишут…» пояснил Аслан. Боря был настолько ошеломлён, что не нашёлся что сказать. «А в Университет мне отец помог поступить» — объяснил Аслан. «Как отец? — удивился Борис. — Ты же нам говорил, что сирота и тебя тётка воспитывала? «А я и есть сирота, — подтвердил Аслан, — просто я отца на рынке нанял.»

Аслан рассказал, как на громадном Ростовском рынке он за пять рублей договорился с безногим инвалидом «побыть его отцом». Аслан очень плохо сдал экзамены. Он еле-еле получил три тройки и у него не было никаких шансов поступить, но он узнал, что после экзаменов каждый год ректор университета устраивает «ректорский приём», куда приходят непоступившие абитуриенты с родителями и высказывают свои претензии ректору. Иногда это помогает. Так вот в этот день Аслан втащил уже пьяного с утра, нанятого им безногого инвалида в грязном пиджаке, с орденской колодкой на третий этаж, и инвалид на своей коляске, отталкиваясь культями от пола, прокатился по ковровой дорожке в кабинет ректора между жмущимися к стенам чистеньких родителей со своими непоступившими чадами. Ещё в приёмной инвалид начал орать: — «Я всю войну прошёл! Я сына на медные деньги выучил, а вы, суки, ему учиться не даёте!». Естественно, никому и в голову не пришло проверить документы псевдоотца. Аслана зачислили на первый курс университета, правда, продержался он всего один семестр, видно не давал ему университет в полной мере раскрыть свои незаурядные способности и дарования…

ОТЕЦ

С поэтом Леонидом Тёмновым я познакомился на званом обеде у отца. Леонид принёс отцу свои стихи и просил его помочь их напечатать. Мне он не понравился с самого начала, весь его облик я сразу воспринял как фальшивый звук. Он был высок, лицом карикатурно похож на Блока, носил длинные пепельные волосы, которые время от времени закидывал назад характерным движение головы, как взнузданный. Ходил он с тяжёлой антикварной палкой, у него были проблемы с позвоночником и он одно время, как он рассказал нам, носил даже корсет… Леонид много и некрасиво ел, был подобострастен к отцу и от него за версту разило тщательно скрываемым провинциализмом, хотя последние десять лет он жил в Москве… Вторая наша встреча случилась через несколько лет, когда я со своей подругой приехал в начале мая в Ялту.

Мы с ней остановились у моего ялтинского приятеля и утром в воскресенье он вёл нас показывать так называемую «Армянскую церковь». Мы шли по извилистой дороге к вершине холма, кругом цвела глициния и Иудино дерево и вдруг за поворотом мы прямо нос к носу столкнулись с группой спускавшихся вниз людей и в одном из них я сразу узнал Леонида. Он шагал с той же палкой и, по-видимому, был центром компании. Леонид громко читал стихи, опираясь на палку, окружённый восторженными дамами. Очевидно, что компания жила в ялтинском Доме Творчества Писателей, где мне также доводилось бывать. Я хотел незаметно проскользнуть мимо, но не тут-то было. Леонид увидел меня и прямо кинулся мне навстречу. Крепко обнимая меня и явно волнуясь, он быстро заговорил: «Миша, ты здесь? Каким образом? Почему ты мне не писал всё это время? Как ты живёшь?» «Да, я здесь…» — вынужден был признать я. Не писал, так как адреса не знаю, а дела мои обычные. Кончил Институт, развёлся, вот приехал отдохнуть после экзаменов с подругой… «Как, ты уже был женат? Почему развёлся? Куда распределился?» — сыпал Тёмин вопросами. Потом немножко успокоился и настойчиво сказал: «Сегодня вечером ты должен прийти ко мне в Дом Творчества, номер 21 и всё рассказать…» Хорошо-пообещал я. Может быть он меня с кем-то спутал-пронеслось в голове, но ведь имя-то правильно назвал «Миша», озадаченно подумал я, и мы пошли дальше. В это вечер мы не пошли к Леониду-были другие планы.

На следующий вечер решили сходить-мне хотелось показать подруге Дом Творчества и окружающий его парк. Я постучал в номер Леонида, открыла его милая и какая-то тихая жена. В номере было сильно накурено, в этот вечер Леонид проводил «Встречу московского поэта с творческой молодёжью Ялты». Когда мы вошли, встреча уже закончилась и молодые дарования собирали свои тетрадки и поделки и тянулись к выходу. Запомнился молодой капитан милиции, который с трудом засовывал в авоську свои поделки из корней и ракушек… Жена Леонида, встретив нас, смущённо сказала: «Извините, вчера неудобно получилось, ведь Лёнечка Вас за сына своего принял. Вчера весь вечер Вас ждал, меня совсем замучил, а потом сообразил, что всё-таки по возрасту Вы не подходите. Его сын Миша на пару лет младше». Тут подошёл сильно хромая Леонид. «Извини, старичок! Глупо получилось, я ведь тебя вчера за своего oболтуса принял, его тоже Мишей зовут и очень он на тебя похож. Ты ведь старика Алексеева отпрыск?» Я не знал, что говорить и делать, и угрюмо молчал. Лёня спас положение, он обнял нас с подругой за плечи и спросил: «Хотите стихов?» Да, очень-заверили мы и Лёня сразу без паузы начал читать свои старые и новые стихи. Запомнилось одно, посвящённое его тихой жене. Я, естественно, не помню самих стихов, но суть была в том, что у поэта должна быть такая жена, чтобы он не мог не быть поэтом… Обратно шли молча…