Борис Неплох: Фонарные бани: Афродита и медведь

Клиентам — разомлевшим и замотанным в простыни, как консулы Рима, банщики подносят «Жигулевское» в граненых кружках и сушки с солью, а детям — «Крем-соду», — она щекочет горло, шибает в нос.

Борис Неплох

ФОНАРНЫЕ БАНИ: АФРОДИТА И МЕДВЕДЬ

Раз в неделю мы ходили мыться в баню. Это были знаменитые Фонарные или Воронинские бани, существующие в Петербурге с 1871 года. А там при входе, у касс, стояло, возможно, еще с дореволюционных пор, чучело медведя с разинутой пастью. Зубы и когти его янтарно блестели. В стеклянных глазах вспыхивали отсветы прошлых лесных пожаров. Лапы зверя были беспомощно отставлены в стороны; как будто стыдился он своей звериной жути и того, что стоит как пугало и не парится, не может ополоснуться из тазика по-людски серебряной невской водой.

Парадную лестницу на второй этаж венчала Афродита с поднятой ножкой. В изваянии не было и налета музейности, как будто бы некая обыкновенная гражданка в «женском отделении с паром» решила обтереться на виду у всех.

Мне десять лет. Среда — банный день. Мы с отцом поднимаемся по лестнице. Отвожу глаза от Афродиты, борюсь с соблазном взглянуть на ее сахарную наготу.

Банщики в белых слипшихся халатах, с сосульками волос.

— Веник не желаете?

— Ну, дайте один! — это папа.

В помывочной — гулко, скользко, мыло ест глаза, все голые и с шайками. Намыливаюсь вяло на мраморной скамейке, тру себя мочалкой, разглядываю татуировки на мужиках. «Три богатыря» — популярный мотив. Это же надо так любить русское реалистическое искусство и былинный фольклор, чтоб выколоть это во всех подробностях на спине!

Вождей изображали в профиль и схематично — над сосками: Ленин — над левым, ближе к сердцу, Сталин — над правым. Но были и на предплечьях, даже на лопатках. На ногах — надписи: «они устали», а выше колен — красавицы с распущенными волосами, танцующие с бубном. Попадались и игривые: чертик с лопатой на ягодице, приходя в движение от ходьбы, как будто подбрасывал уголек.

Парная — вот где проверялся характер. Добровольно забраться на верхотуру. Дышать этим кромешным туманом, этим воздухом раскаленных Каракумов, принимать позу голого маленького сталевара, подставлять спину и бока под березовую порку. Зря, что ли отец покупал веник?!

А внизу тип с оперированным аппендицитом и в вышитой тюбетейке кидает один за другим черпаки с водой в жерло печи.

— Кончай, харэ, из ушей уже пар, шир-мыр-тур-пыр, — не то по-татарски, не то по-матерному орут мужики.

От горячей воды пальцы морщатся, приобретая вид бело-розового зефира.

Сначала облиться из тазика прохладной водой, затем под холодный душ, и уже по-взрослому фыркать, хлопать себя по ляшкам, как будто танцуешь какой-то веселый народный танец, засовывать пальцы в уши, выпускать тоненькой струйкой воду изо рта.

Клиентам — разомлевшим и замотанным в простыни, как консулы Рима, банщики подносят «Жигулевское» в граненых кружках и сушки с солью, а детям — «Крем-соду», — она щекочет горло, шибает в нос.

Это я, наверно, уже стал смотреть на себя в зеркало, когда мне захотелось зачесывать волосы назад. Бриолин стоил пять копеек маленькая баночка, но пользы от него было мало. И тогда я придумал. Собирая нас с отцом в баню, мама клала по апельсину. Свой я однажды выдавил в волосы, а после зачесал расческой назад. На голове образовался панцирь, если щелкнуть по нему пальцем — звук выходил картонный. Отец посмеялся, но против моего желания быть красивым, ничего не имел. С такой картонной головой и явился домой. Утром перед школой пришлось все же греть воду и мыть голову под краном.

***

Сейчас Фонарные бани реставрировали, придали им буржуазный шик. А та баня, куда я ходил в детстве, осталась лишь в воспоминаниях.