Борис Неплох: Ударить в «Набат»

Мат в российскую печать пришел позже, а пока взялись за советскую власть — разглядывали ее в сильный микроскоп.

Борис Неплох

УДАРИТЬ В «НАБАТ»

Была ранняя весна 1990 года. Градус общественной температуры приближался к отметке «горячка», когда в буфете «Лениздата» ко мне подошел Боря Ровда, мой старый знакомый. С его родным братом Сашей мы учились вместе на факультете журналистики, сам Боря работал на радио, потом ушел в пионерскую газету «Ленинские искры».

— Дело есть, — отвел он меня в сторону. — Мне нужен ответственный секретарь для новой газеты. Учредитель — партия Народный фронт, в основе программы идеи Андрея Дмитриевича Сахарова, я — редактор. Уже есть и название газеты — «Набат», — в глазах его вспыхнули чёртики. — Пойдешь ответственным?

— Это мы с тобой, значит, — подумал я вслух, — вроде Герцена с Огаревым начнем раскачивать вечевой?

Боря весело хмыкнул.

— Согласен! — протянул я ему руку. — Записывай меня в свой Народный фронт!

**

— В газете может быть всё, кроме мата и против советской власти!— говорил корректор типографии имени Володарского — рембрандтовский старик с печальными глазами и в сатиновых нарукавниках (по слухам он занимал ответственную должность в «Петроградской правде» при Зиновьеве).

Мат в российскую печать пришел позже, а пока взялись за советскую власть — разглядывали ее в сильный микроскоп.

Митинги, воззвания, гневные письма, экономические и политические отповеди заполнили колонки. На уличных сходках мелькала заячья шапка Ровды в обрамлении его же кудрявой бороды.

Научно-техническое издательство «Судостроение», расположенное на улице Гоголя, в двух шагах от Невского, выпускало популярные среди яхтсменов и судомоделистов справочники, а также книги по различным техническим аспектам мореплавания. В лаборатории фотоофсета издательства, словно на стапели «Аврору» или «Потемкина», возвели революционные контуры первого номера «Набата»: флаг свободной России, мачты экономических реформ, пушки, наставленные на КПСС. Макет «корабля» нарисовал я, «капитаном» был Боря Ровда, а курс прокладывала и компас держала в руках Марина Евгеньевна Салье — лидер радикального крыла ленинградских демократов. Человек, хоть и академический, доктор наук, но ведь геолог-геохимик, а, значит, были в ее жизни и экспедиции, и сапоги до колен, и тяжелый рюкзак, и размышления о жизни у костра. Вдобавок, правнучка со стороны обоих родителей знаменитого в Петербурге часовых дел мастера, поставщика императорского двора Павла Буре, а, значит, шум времени — это тревожное тиканье — было у нее в крови. Известность общероссийскую Марина Салье снискала гораздо позже, выдвигая финансовые и политические обвинения против В. Путина. Но это была уже другая история.

А тогда за сто сорок рублей нам изготовили оригинал-макет, с него надо было где-то отпечатать газету. Ленинград и Москва даже не рассматривались. Какая советская типография согласилась бы издать такое в начале весны 1990-го года?! Но рядом была Рига с ее Латвийским Народным Фронтом, с ее газетой «АтмОда» («Пробуждение»), выходившей на латвийском и русском языках.

В редакции «Атмода» обстановка напоминала боевой штаб из кинофильма «Ленин в Октябре»: кто-то пил чай, кто-то диктовал лозунги момента, кто-то звонил по телефону…

Улыбчивый круглолицый человек, умудрявшийся кирпичи русских слов перекладывать в латвийскую словесную черепицу, вручил нам что-то вроде мандата:

— Ехайттте до Елгавы! Там будет то ваша газеттта!

На берегах неспешной и размеренной Лиелупе, в мощеной брусчаткой Елгаве, среди проклюнувших сквозь зиму подснежников, в типографии, еще недавно распространявшей учение Маркса-Энгельса-Ленина на латвийском языке, наш оригинал-макет превратили сначала в форму. Потом эту форму натянули на барабаны печатающих машин. Развели краску — буро-черную, как мазь от нарывов. Вздыбили простыни газетной бумаги. И потекла река из страниц — лого в виде напористого курсива. «Набат».

В Ленинград возвращались на поезде, спрятав в баул пачку революционного груза. Остальной тираж добирался на машине.

Ночью я проснулся, посмотрел в окно. На столике брякал подстаканник с Юрием Долгоруким и гравировкой от железных дорог. Ровда дремал, облокотившись на сумку с газетами, его борода трогательно кучерявилась.

Мы с Борей жили по соседству, на улице Кораблестроителей — морской фасад города, отороченный собачьим воротником реки Смоленки. В этих местах Нептун Финского залива, в гриппозной пене, любил прочищать свои ноздри соленым норд-вестом.

— Захотят нас брать, управятся за один присест,— мрачно пошутил я.

Ровда сделал хитрые глаза табачного оттенка:

— Одна машина, одна опергруппа. Опять же сэкономят на бензине.

Но шутки шутками, а после нашей поездки в Латвию, я стал замечать подозрительную черную «Волгу» возле своего дома. То, что КГБ передвигается по городу на машинах именно этой марки и цвета ни для кого не было новостью. На чем же им еще ездить?! Ведь не на тачанке же с махновским прицелом! Другая странная особенность: когда я с кем-то разговаривал по телефону, в трубку тяжело дышал третий. Хотелось его окликнуть: «Эй, там, лечите вашу астму, товарищ, держите ноги в тепле! Закапайте себе патентованный санорин, я не сообщу вам ничего интересного!