Михаил Евгеньев: «Печальные истории»

Естественно, ни он, ни Нина не спали ни секунды. Она смотрела на него, как ему казалось, с омерзением, но ему было уже всё равно. «Дожить до утра, приехать домой и лечь в ванну» — сверлила мозг одна единственная спасительная мысль.

Михаил Евгеньев

«ПЕЧАЛЬНЫЕ ИСТОРИИ»

«Несчастье»

Юру и Наташу Шапошниковых воспринимали как-то вместе, как одно целое — семью. Говорили «были Шапошниковы» или «пришли Шапошниковы»… Они, действительно, были неразлучны, знакомы со школы, потом вместе учились на Биофаке, потом поступили на работу в наш Институт.

Почти одновременно защитили диссертации и работали с тех пор в одной лаборатории. Юра Шапошников всегда ходил без шапки, в куртке с капюшоном, длинные рано поседевшие волосы зачёсывал назад, подставляя любой непогоде своё дубленое, красноватое лицо с большим толстым носом. Помню его с рюкзаком, всегда бегущего куда-то. Легко было представить его на байдарке, или около костра с гитарой и кружкой с разведённым спиртом… Он, на мой взгляд, и по-внешности, и по сути был типичным шестидесятником, любил Высоцкого и Галича, читал Аксёнова и Хемингуэя с Ремарком… Когда я с Шапошниковыми познакомился, им было примерно по 50 лет, жена Наташа была всё ещё вполне привлекательна, улыбчива, сохранила почти девичью, длинноногую фигуру. Подвели, правда, какие-то стариковские, редкие, с далеко отступившими дёснами зубы.

А потом случилось несчастье — в их лаборатории появился новый аспирант, белёсый, на вид очень нескладный, длинный парень, откуда-то из под Саратова. Так получилось, что они с Наташей сразу отчаянно влюбились друг в друга. Эта любовь так захватила обоих, что они её практически и не скрывали. Всем и всё сразу стало известно, они встречались открыто, потом, по-видимому, где-то сняли квартиру…

На Юру Шапошникова было страшно смотреть, он как-будто съёжился, стал медленнее ходить и почти не появлялся в Институте. Потом совсем исчез, мне сказали, что у него развилась редкая болезнь — стало очень медленно биться сердце — всего около тридцати ударов в минуту. Так продолжалось пару недель, а потом сердце остановилось совсем и Юра умер.

Хоронили его всего несколько человек, был и я. Наташа на похороны не пришла. Она куда-то исчезла из Института, исчез и молодой аспирант. Больше я их никогда не видел…

«Саночки»

Жизнь у Евгения как-то не складывалась, особенно днём. Его новая подруга хозяйством заниматься не любила, деньги считать не умела, а тут ещё повадился приходить и скандалить брошенный муж… Не украшала жизнь и приёмная дочь — двухлетняя Танечка. Она невзлюбила Евгения и сразу начинала орать при его появлении в детской. Можно её понять — пропал куда-то любимый папа, мама совсем перестала обращать на неё внимание, а приходящая нянька — тётя Даша тихо плакала, бормотала «бедная девочка» и читала Тане единственное стихотворение, которое она знала — про Танечку и мячик… Таня капризничала, в знак протеста выплёвывала еду, мочилась в штаны, а однажды, когда из соседней комнаты доносились хорошо знакомые ей звуки, густо намазала чёрной ваксой дорогой бежевый ковёр и диван…

Мама Тани и раньше не любила с ней гулять, а когда появился Евгений, совсем забросила это занятие и свалила эту обязанность на него.

Женя зимними вечерами исправно гулял с Танечкой по пустырю возле их дома в Матвеевской и, укрываясь в подворотне от пронзительного ветра, с грустью вспоминал своих любимых, милых мальчиков, которых видел теперь очень редко…

Впрочем, во время прогулок Таня не плакала, а спокойно сидела на санках и не мешала Жене размышлять о несложившейся жизни… Как-то перед самым Рождеством Женя вышел на обычную прогулку с Таней, и ему пришла в голову мысль поехать в хорошо ему известную церковь в Переделкино, расположенную на Патриаршем подворье.

Выйдя из поезда, он быстро пошёл к церкви, таща за собой саночки, с затихшей Танечкой в меховой шубке и валенках.

Женя тащил санки и как обычно в последние месяцы размышлял о своей жизни и решал в очередной раз, что ему делать и как жить дальше. При этом он совершенно забыл, что за ним находятся санки с Танечкой. Женя подошёл к обледенелому шоссе перед самой церковью и решил быстро перебежать его перед несущимся с левой стороны самосвалом. Он всегда перебегал дорогу, не дожидаясь зелёного света, но в этот раз он забыл, что в метре за ним находятся санки с Танечкой… Водитель самосвала дал сигнал и Женя резко рванул веревку с санками, саночки накренились и Танечка должна была неминуемо выпасть под колёса самосвала… Но в этот момент, по-видимому, Ангел-хранитель нажал своё ножкой на саночки, они выправились, и Женя буквально выдернул их из под грузовика и сел в сугроб…

Шофер самосвала понял в чём дело, он только что чуть не раздавил ребёнка. Он с визгом остановил машину на обочине, выскочил из кабины и, размахивая руками, побежал к сидящему в сугробе Евгению. Ему было что сказать. Он подошёл, взглянул на лицо сидящего в сугробе Жени, махнул рукой и ничего не сказал…

«Романтическое» приключение

«Прекрасно!» думал Женька, забегая в ближайший магазин за армянским коньяком. «Она согласилась, и как легко, совсем не ломалась…». А дело было так. Женька давно посматривал на высокую, черноволосую и явно не московскую девушку из другой группы его факультета. Формально они даже были незнакомы, просто встречались иногда на общих для всего курса лекциях. Девушку, как он выяснил, звали Нина, была она родом из Владивостока и жила в общаге. Ходили слухи о том, что у неё был сокрушительный роман с известным в институте ходоком-доцентом.

Нина охотно курила с ребятами, всегда была весела и как-то не по-московски раскована. Вот в курилке Женя однажды и подстерёг Нину и, давая ей прикурить, вроде как шутя, предложил ей поехать в субботу с ним на дачу в Абрамцево. Нина неожиданно легко согласилась и обещала даже купить что-нибудь из еды в дорогу. В субботу они встретились и отправились на Женину летнюю дачу. На Нине была длинная расшитая узорами дублёнка и белая вязанная шапочка. На неё смотрели и оборачивались. В дороге смеялись, курили, обсуждали общих друзей и знакомых, и Жене показалось, что они давным давно знают друг друга. Дело было в середине зимы и когда Женя с Ниной подошли к даче, оказалось, что нанесло много снега, они с трудом протиснулись в калитку. Дальше хуже. Подойдя к даче, Женя с ужасом вспомнил, что забыл ключи от дачи дома. Приближался вечер и нечего было думать о возвращении, да и похоть одолевала. Женя сказал, что всё это пустяки и локтем, как он видел в кино, разбил окно на террасе, при этом сильно порезав себе руку. Как известно, на морозе кровь плохо сворачивается и скоро снег на террасе и кругом покрылся ярко красными и бурыми пятнами. Кое-как открыв дверь и фальшиво хохоча, Женя провёл Нину внутрь их летней дачи и понял, что температура внутри не отличалась от температуры снаружи. Вместе с Ниной они притащили два электронагревателя в одну комнату, туда же принесли пыльные пледы и подушки без наволочек, и пир начался… Женин коньяк закусывали килькой в томате и булкой, принесённой Ниной. Женя один выпил почти весь коньяк, сильно опьянел и смутно помнил, что у них происходило с Ниной.

Происходило что-то очень некрасивое, быстрое, на грязном диване без постельного белья и поцелуев… В конце-концов любовники кое-как накрылись дублёнкой и пахнущими мышами пледами и попытались заснуть.

Вот тут-то всё и началось… Женя с голода практически один съел всю банку с консервами, которая издала какой-то шипящий звук, когда её вскрывали. Страшно болел живот, тошнило и каждые пол часа он бежал в одном белье на улицу, окончательно загадив весь участок возле террасы.

Естественно, ни он, ни Нина не спали ни секунды. Она смотрела на него, как ему казалось, с омерзением, но ему было уже всё равно. «Дожить до утра, приехать домой и лечь в ванну» — сверлила мозг одна единственная спасительная мысль.

Кое-как закрыв дачу, любовники, не глядя друг на друга, прибежали на станцию и уехали первым утренним поездом в Москву. Пробормотав «пока», Женя не оборачиваясь кинулся с вокзала в метро, вбежал в свой подъезд и трясущимися руками стал английским ключом открывать дверь, он знал, что родители уже ушли на работу. И вот тут-то и случилось самое страшное — ключ в дрожащих Жениных руках сломался в замке. Женя сел на грязные, заплёванные ступеньки и горько заплакал…

Арабей и Раздобудько

Познакомился я с этими мужиками на Биостанции, где они работали, вернее числились круглый год. Раздобудько был директором станции, а Арабей — главным инженером, других постоянных сотрудников в штате станции не было. Они были очень разные. Раздобудько плотный, курчавый мужик, всегда готовый выпить и посмеяться, а Арабей высокий, жилистый с правильными чертами всегда мрачного лица и однорукий. Руку он потерял не на войне, а по пьянке, работая в рыбном цеху на конвейере по разделке рыбы.

По его рассказам он где-то учился в институте, но бросил. Говорили, что отец у него известный профессор в Киеве, но доподлинно, откуда он взялся, было непонятно. Между собой Арабей и Раздобудько постоянно собачились по разным причинам, в основном из-за денег. Зарплаты у них были нищенские, но деньги всегда водились. Они постоянно жили на этой Черноморской Биостанции, а мы, «научники» приезжали только на летний сезон. Как-то мы с приятелем остались на станции в октябре, и тут-то мы и узнали, откуда у этой парочки деньги и почему они ездят на хороших, дорогих машинах. Всё оказалось очень просто. Они браконьерили. Осенью в этих местах появляется крупная черноморская камбала и они начинали заготавливать рыбу в промышленных масштабах с разрешения и одобрения погранцев, которые получали от них свою долю рыбы и, по-видимому, денег… Раздобудько был попроще, охотно выпивал и легко общался с научниками. Не таков был Арабей, он мало говорил и старался каждый раз сказать что-нибудь значительное или, на худой конец, непонятное…

Был я у него как-то дома. Вообще он научников к себе никогда не приглашал, но мне повезло — на одной вечеринке он ухаживал за лаборанткой и пригласил её домой, завершить праздник. Лаборантка согласилась, но только при условии, если с ней поедет кто-нибудь ещё и пригласила нас с приятелем. Поехал я, мне было любопытно поглядеть, как живёт однорукий и всегда мрачный Арабей. Жил он в нескольких километрах от биостанции в посёлке под названием «Рыбцех». Это было жуткое грязное поселение, где даже море было загажено какими-то коробками, шинами, бутылками и пустыми консервными банками. Жилище Арабея гармонировало с посёлком. Это была одна комната с развалившимся диваном и сортиром на улице. Больше мебели в комнате не было, были, правда, книжные полки с замусоленным, полным собранием сочинений Александра Грина, его любимого писателя.

Я заметил, что каменный подоконник в его комнате разрисован белыми и чёрными поперечными полосками. На мой вопрос Алексей объяснил, что это он нарисовал клавиатуру рояля и своей одной рукой по вечерам тренируется на подоконнике. Особенно любит Шопена. Он рассказал нам с лаборанткой, поглядывая на неё, что планирует скоро жениться, построить дом с видом на море и, естественно, купить рояль, на котором, по его словам, он умел играть… Лаборантка без интереса выслушала эти фантазии Алексея, и вскоре мы уехали, оставив его с Александром Грином и клавиатурой, нарисованной на подоконнике…

Надо же такому случится, что все мечты Арабея сбылись. Как я узнал от моего приятеля, который каждый год ездил на эту Биостанцию, Академия Наук построила там дом для приезжих на высоком берегу, с окнами, выходящими на море, где было несколько отдельных квартир и две из них предназначались Раздобудько и Арабею. Квартиры были на верхнем этаже, а на первом этаже были гаражи счастливых обитателей дома. Как рассказал мне мой друг, когда Арабей получил квартиру, он куда-то исчез и вернулся через месяц. Причём вернулся не один, а с какой-то тихой и миловидной женщиной с маленькой дочкой, которую он называл своей женой.

Более того, вскоре приехал грузовик и с него сгрузили концертный чёрный рояль, который несколько грузчиков с трудом втащили на второй этаж в квартиру Алексея. Когда весной следующего года я приехал на Биостанцию, в Севастополе меня встретил, как всегда, Раздобудько на новой машине. Естественно, я спросил про Арабея. Добродушный всегда Раздобудько неожиданно злобно поглядел на меня и попросил никогда больше не произносить при нём это имя. Ладно, легко согласился я. Когда я приехал на биостанцию, мой друг, который приехал неделей раньше, молча взял меня за руку и отвёл к тому месту, где был многоквартирный дом для приезжих и работников Биостанции.

На месте дома было пожарище, причём перекрытия провалились при пожаре и было видно, что в одном из сгоревших гаражей на черной закопчёной машине как хищная птица сидит обугленный рояль с торчащими лопнувшими струнами…

Оказалось, что пол года назад, когда Арабей привёз рояль и показал всем свою женщину, эта беда и случилась. Он остался в квартире на пару недель один, так как его жена с приёмной дочкой уехали оформлять какие-то бумаги для прописки на биостанции. Был ноябрь и было очень холодно, отопление в новом доме строители не предусмотрели, и Арабей обогревался «козлом», то есть кирпичом с намотанной проволокой, вставленной в розетку. Он включил это устройство в розетку и ушёл куда-то на пол часа. Когда он вернулся, дом полыхал… С тех пор его никто не видел, он бесследно исчез куда-то, и я понимаю, почему Раздобудько неприятно было вспоминать его имя.

«Пивная история»

«Пейте пиво пенное — будет жизнь отменная…» Русская пословица

В 70-десятые годы Евгений часто ездил в Новосибирский Академгородок. Это в то время был, благодаря либеральному академику Лаврентьеву, густой популяции физиков и изолированности, некий оазис, где кое-что разрешали, работало кафе «Интеграл», выпускали малыми тиражами книжечки о философии, искусстве и прочих забавных вещах, которые только там и расходились… У Евгения там были свои научные интересы, была и некая личная жизнь, которая его встречала и провожала… Евгений привозил в Академгородок полный портфель запрещённой литературы, томики РСХД, Континента и пр. Начиналась работа в лаборатории, а потом ночное хождение из квартиры в квартиру с обязательной выпивкой, а порой и танцами… В этот раз Евгений как всегда по прилёте в Новосибирск, добрался на маршрутке до остановки автобуса, который должен был доставить его в хорошо знакомую гостиницу «Золотая долина». Самолёт прилетал ночью, автобус в Академгородок приходил около пяти утра, так что приходилось ждать на остановке в Новосибирске минут тридцать. Стоял жестокий мороз, мрачная очередь жалась к небольшой будке, было отчаянно холодно и мрачно.

В конце переулка Евгений заметил свет и какое-то движение. До автобуса ещё оставалось двадцать минут и Евгений решил размять замёрзшие ноги, а заодно и посмотреть, что там происходит… А происходило нечто особенное… В конце переулка находилась палатка со столиком. На столике стояли весы. Управляла всем здоровая тётка в грязном на брюхе халате, которая брала из палатки блоки замёрзшего пива и колола блоки деревянным молотком. Мрачные, похожие друг на друга мужики платили какие-то деньги за куски пива по весу, запихивали их в авоськи и молча уносили домой… Замечательно, что рядом суетились два совсем каких-то опущенных существа, которые наперегонки бросались время от времени в снег, подбирали осколки пива, отлетавшие от блоков, и тут же совали себе в рот… На улице было минус 35^оС… Да, такой народ победить нельзя, подумал Евгений и побежал к показавшемуся из морозной дымки автобусу…

У другой пивной истории был совсем иной антураж. Дело было на юге, в Туркмении, в городке Мары. Евгений и два его приятеля прилетели в Туркмению за мухами-дрозофилами, с которыми они работали. В забытый Богом городок Мары специально приехали на ярмарку закупить безумно дешёвые в то время серебряные украшения с сердоликами для своих жён и подруг. Позднее выяснилось, что большинство этих украшений были в своё время фрагментами сбруи лошадей богатых баев, но московских дам это не испугало и они продолжали их носить…

Около ярмарки Евгений с друзьями заметили тент, а под ним, о чудо, была хорошо всем знакомая, жёлтая пивная бочка, которую в Туркмении наши герои никогда не видели ни до ни после. Чудо это появилось, по-видимому, в связи с ярмаркой и у бочки выстроилась очередь, состоящая на 100 процентов из русских мужиков, которые волею судеб оказались в этих жарких и безрадостных краях. Орудовала у бочки тётка в засаленном на брюхе белом фартуке, как две капли воды похожая на запомнившуюся Евгению торговку замороженным пивом в Новосибирске…

После некоторого раздумья и даже спора наши друзья встали в конец быстро двигающейся живой ленты. Они быстро смекнули в чём тут дело. Дело было в том, что большинство мужиков стояли со своей посудой. Тётка наливала им пол литра жёлтого тёплого пойла в банку, и они сразу отходили в сторону, посуду мыть было не нужно…

Перед Евгением с товарищами стоял, как казалось, глубоко погружённый в себя русский мужик в зимней шапке и в тельняшке. В левой руке он держал пустую пол-литровую банку, а правой опирался на палку. Это был типичный для здешних мест русский, опущенный и пропащий человек. Таких, без возраста, потерявшихся людей мы частенько встречали в Средней Азии. Сосед по очереди, как казалось, спал, глаза его были закрыты, а между ног на брюках расползалось большое мокрое пятно, привлекавшее мух… «Надо же, как быстро очередь проходит!» сказал один из друзей Евгения… Стоящий перед ними алкаш внезапно встрепенулся, как будто на секунду пришёл в себя, и вдруг громко и внятно сказал: «Что очередь? Тут жизнь проходит, ёб твою мать». Много лет прошло с той поры, и Евгений убедился, что этот обоссанный философ был прав…