Олег Рубис: Новелла первая «Memento vitae»

В конце концов Артур решение своё отсрочил. Он сам толком не сознавал, что послужило тому: его усталость перемалывать проблему со всех её боков, или упование на чудо; но для себя он понял: в любом случае сейчас не сделает этого, не сможет — слишком благотворно действовала на него внешняя обстановка. Ценность жизни обольщала, и он поддался. Чему и был рад.

Олег Рубис

НОВЕЛЛА ПЕРВАЯ «MEMENTO VITAE»

Цикл «Один день из жизни гения»

Мир — это скорбь до всех глубин,
Но радость глубже бьёт ключом!
Скорбь шепчет: сгинь!
А радость рвётся в отчий дом,
В свой кровный, вековечный дом!
Фридрих Ницше,
«Полуночная песнь»

«Пожалей нас!» — пронзительно зазвенело в голове Артура; он вздрогнул и пробудился. Удивительно, как вообще ему удалось заснуть с таким потоком мыслей и фраз, обрывочно всю ночь его донимающих.

Светало, покрикивали ласточки. Артур немощно разомкнул веки и почувствовал себя до крайности разбитым. Полная неподвижность… бессознательная, отсутствующая. Глаза его медленно закатились, он снова погрузился в сон.

Ещё вчера этот необыкновенный и глубоко несчастный человек закончил опус собственного сочинения: сонату для органа и рояля. Наилучшую свою вещь — как считал он сам. Сказать, что он был сведущ в музыке, значит ничего не сказать. Он водил её на поводке. И он жил ею; не в последнюю очередь, благодаря тому, что жить ему более было нечем…

Парадоксальность всего его существования, как и прихода в этот мир заявляла о себе навязчиво и фатально; порой безжалостно, вероломно истязала его, видного искусника, бессменного блюстителя людских душ. Многое он был способен объяснить и довести; развить, обусловить и… обыграть. Молчаливый интеллектуал, превосходный музыкант и композитор, Артур, так и не вписался в эпоху, то и дело снося упрёки в этом. От лиц, причастных к творчеству, к любому творчеству. Укоры и поучения самого абсурдного, губительного, как ему представлялось, свойства. «Излишнее качество»… эта формулировка, ими же, в конце концов, и выводимая; эта «нравственная какофония», ужасала и возмущала его. «Преступная утрата логики», как он ещё это называл, возбуждала в нём «прескверный негатив» и исподволь — глухое ненавистничество. Было в этом нечто сродни борьбе за честь любимой, где огнём его обожания, безмерного, смертельно подлинного, на пиках выразительности, содержательности и остроты, являлась музыка. «Настоящая музыка».

Вращаясь в шоу-бизнесе, он пробовал иначе… — искал доход. Но, упрощая формы, смутно передёргивался. Ткань, ему насаждаемая, вдруг превращалась в пустой звук, обыденный и мёртвый, ненамного благороднее, чем шарканье сапог. И, сконфуженный, он бежал от этого. В отчаянии, апатии, с пустым карманом, с нервной дрожью и поруганной душой.

Так, оставался он востребован лишь титанами вкуса, в застенках их пьянящего и запредельного мирка.

Только стоило ступить ему на «почву жизни»… и сколько же всего доводилось терпеть!.. Он часто изолировался; по крайней мере, так он никого не видел и не слышал, оставаясь собой. В жизни, и в сочинительстве. Душа его рыдала; осуждала и допускала; искала, презирала, любила и грустила. И он творил.

Вся музыка Артура, а к его сорока годам, хотя и с вынужденными перерывами на депрессии и кризисы, он создал её уже изрядное количество; все его произведения насквозь дышали перфекционизмом и экспериментаторской прозорливостью. Технически это ощущалось в деталях, планах, их множестве и уникальном сочетании, непривычном даже в классических канонах; и в постановке: размеренно, корректно. «Щебечущий нектар», — прочёл он однажды от одного из рецензентов, малоизвестных и случайных, разумеется…

Каждая партия его полотен жила самостоятельно и полно. И гармонировали они не столько соответствуя друг другу в настроении, созвучии и гамме смысла, сколько изумляя таким, казалось бы, самодостаточно необязательным соседством, открываясь во взаимной принадлежности и даже неотъемлемости неожиданно и противоречиво. Произведение при этом разрасталось невероятно. Оно будто глядело из глубин, монументальное, изящное, готовое торжественно воспрянуть, околдовать, завлечь, стянуть, освободить, дать слово; наполнить грудь, и, исцеляя, властвовать.

И уж, конечно, при всей схожести навскидку, Артур ни коим образом не стилизовал классику. Самобытно, энергетически осязаемо в его работах прослеживались и современные тенденции. А тот волшебный симбиоз, что в итоге (в его домашней студии) ложился на носитель; являя собой эпос исторических традиций, пестрил динамикой, ритмичной и задорно агрессивной, подчас обворожительно игривой, источая свежесть, так скажем, нынешнего часа.

Заботился Артур и о звуке: о технике его и качестве, предпочитая формы акустические, тембрально сложные, богатые, без замен и имитаций. Запись использовал аналоговую: большие пульты, мультитреки, реальновременнόе соло; изжившие себя магнитофоны, своими силами, умениями доводя их тракты до уровней, ему необходимых: выдающихся и индивидуально перестраиваемых.

Любая гранула и обертон из-под его руки и слуха воскресали и …возносились: выпячиваясь, сыпались, искрились и лились, дабы каждая его задумка и задумочка, своей игольчатостью, лоском, облаками взвеси представала визуально.

Но сложность состояла в том, чтоб всё это расслушать, чтобы вникнуть и понять, а уж потом вкусить. …Неодолимая, трагическая сложность…

Одиночка… Полнейший и всецелый. Артур давно принял это, как данность. С каждым годом жизни в нём множились недоверие, снисхождение и пренебрежение. Людьми, конечно… Всё важное, необходимое творчески, а значит экзистенциально — столь исключительная радикальность лишь убеждала его в правоте и в честности перед собой — он делал сам. И только сам.

Всё остальное — с точностью до наоборот. Но вынужденно. Ещё раз — вынужденно. С тяжёлым сердцем и стыдом перед другими.

Исключая музыку, где Артур достигал уникальных для мирского творчества и восприятия высот, он не умел более ничего. Буквально и подчистую. И банальная скромность его преуспевающих коллег (в длинном хвосте за ним плетущихся) — здесь жалкое, самодовольно безотчётное нытьё. Два мира: «исконно творческий» и «творческий на пике и на грани» существовали порознь. И оба не стремились. Первый опасался за себя; второй — за творчество.

В быту Артур перебивался случайными заработками и выслушивал наставления домашних, — людей заботливых, практичных, до истеричности предусмотрительных и относительно не бедных. Эта рафинированно обывательская в ближайшем кругу обстановка тяготела над ним от совершеннолетия и до сих пор. Он никак не мог втереться в социум, чтобы вести самостоятельную жизнь. Учился в престижных ВУЗах, недоучивался, работал, ещё учился. Снова работал. Как мог, как умел. И всякий почти раз им были недовольны. То произойдёт какой-нибудь курьёз, и он опоздает, а начальству, как того и надо, формируя о подчинённом своё показное, многозначительное мнение; то он чего-то не поймёт по ходу дела, и, сослуживцы, видя, что он такой один, над ним потешатся и сделают подножку… То ли попросту не справится с работой. Способности его в миру, просто никакие, в конце концов и определяли весь набор причин и неурядиц. С великодушия своих руководителей Артур писал заявления «по собственному», и не то с грустью или злобой, не то с облегчением покидал очередной свой пункт общественной пользы. А после, главным образом, с подачи родных — они в этом вопросе всегда играли свою здравомыслящую и громогласную роль — искал себе новое рабочее место. Находил. Но ненадолго. И не прервётся эта вереница, казалось, никогда…

Женщины быстро оставляли его, не видя перспектив для супружества. Немногочисленные приятели — его коммуникация и отдушина, давно обзавелись семьями, и, в житейских своих планах и заботах, просто отказывали ему в общении. Их «взрослость» уже не считалась ни с какими приличиями по отношению к такой неразумной мелюзге из трогательного, но безвозвратного прошлого.

Артур всё понимал. На три версты и вглубь. Но лишь молчал.

Нигде он не находил себе пристанища. Дома его ждали очередной поток недовольства и пресс бесправия. Родственники, и не в одном поколении, с которыми он был вынужден сосуществовать, подминали под личный свой авторитет всякую несмелую его попытку «подать голос», с просьбой о чём-то в его интересах, как и самому предложить им нечто «по-людски и с пользой». «Не путайся под ногами! Сгинь отсюда! Залезь в свою нору!», — слышал он по каждому почти поводу, проявляя своё участие, но не сулящее материальную или какую-либо другую видимую, понятную и осязаемую выгоду. Его не ставили ни во что. Никто уже, по факту, и нигде…

Родители часто закатывали тирады, различались которые лишь некоторой перестановкой слов или заменой их по смыслу. Кукожась и кусая ногти, Артур чувствовал свою ущербность. И молчал. Тех это заводило. «Ты никогда не думал о жизни. Бестолковый! Жизнь не ждёт. В ней надо быть готовым всегда и ко всему. Мы только и говорили тебе: «Думай о жизни»! А ты ходил, как чумной в сочинительстве своём психическом, бесполезном. Дурак! Твои друзья: где они, и где ты?! Посмотри, как ребята с собой обошлись. Какие девочки тебя миновали. А ты даже с собой управиться не в состоянии, не говоря уже о них! Ты даже себя не обслуживаешь, младенец ты юродивый! Позорище! Отца у тебя нет! Он бы выучил тебя! Ты нас пожалей! …Паскуда, выродок никчёмный! Мы вырастили тебя! Ты наплевал на то, что мы тебя подняли! Сколько денег, сколько сил, нервов мы вбахали в тебя! Ты не человек! Ты тварь! Наглая, тупая тварь! Дылда ты неспособная! Иждивенец! Ярмо на наши плечи! Ты наше вечное ярмо! …Плесень ты вонючая, неблагодарная! Падаль! Ты давно стух! Ты знаешь это?! Ты уже не живёшь!». Он не замечал, кто именно из кровных его содержателей источал эту жуть, приправленную матами, злобно, ненавистнически достроенными и искажёнными. Он не смотрел в лица, не видел фигур и силуэтов. Всё это родительское возмущение извергалось воплями, со слюной. Истеричное дыхание, бронхоспазм, запах пота и гнилых желудков разносились по квартире. И он уходил к себе. В «свою нору». В комнату, где жил. И всем, чем жил. Чем оборудовал её, обставил для своей работы.

«Memento Vitae» — так нарёк Артур последнее своё творение. Он сочинил и исполнил его всего в две партии и четыре руки. Добавил объёма и пространства, свёл в расширенное стерео, и отмастировал на старенький отлаженный свой Studer. Оцифровал. Уложил носитель. Отправил в комод свеженькие, заполненные начисто, нотные станы.

Беспрекословный приверженец пластичных и строгих гармоний, в этот раз Артур нарушил традиции, оставаясь мечтателен, как никогда. И честен. Эта виртуозная, многочастная и продолжительная композиция, своей сияющей неподкупностью, воздушной броскостью и вихреватой наготой, была воспринята им в записи не больше, чем критически; и, отойдя от бесконечных анализов и придирок, маниакально педантичных, самобичующих, он не испытал потребности, отмотав бобину, включить заново, и, настроившись уже на совершенно иной лад, всеобъемлюще проникнуться готовой вещью как автор и как слушатель одновременно. Он всегда делал это …нередко наслаждаясь эйфорией, доходящей до щемящей восторженности; где характер его произведений, их дух, масштаб проникновенно проступали и восседали, заправляли этим состоянием, торжественно «окупая» все тяготы и свет их сотворения.

Да, сладость воздаяний на сей раз обошла его… Но, в целом, он остался удовлетворён.

Мультиинструменталист-самоучка, Артур оперировал многими средствами: это струнные и духовые, бонги и барабаны пятидесятых годов, но более всего предпочитал клавишные. Статичные красавцы, вечные легенды Hammond B3 и Petrof были ему, как дети. Электронные повторители отторгали его: в их звуке он мгновенно улавливал схематичность, эдакое с его слов: «сдавленное подобие». Вообще, концепция упрощений, или честнее говоря — убожество, на котором, в сущности, и строился весь окружающий его мир, очень чутко соприкасалась в нём с нагромождениями информации, бессмысленной и непрерывной, где оба эти, так или иначе ему навязываемые атрибута современности, феерически разгоняясь, взрывались в его сознании чудовищем, от которого реально было лишь укрыться. Что и определяло высшую степень его приверженности к музыке. И безо всяких альтернатив.

Было в этом много философии, но… побеждала биология. Артур чувствовал уже не просто пустоту — она сжималась. Изводила постылостью и душила, становилась откровенно невыносимой. Он ощущал, что и собственная его обитель уже рушится… опускаются руки; равнодушие, апатии, бессилия накрывают всё чаще. Полное отречение. От всего, даже от музыки и от себя. Оно близко…

Но последняя его работа утверждала обратное… Непринуждённая весёлость: неуловимо подвижный и неприглаженный, очаровательно чудаковатый консонанс интуитивно рвался ввысь, к чему-то недоступному и тайному, необъяснимо вожделенному, высвобождающему. Орган отыгрывал свою упоительную линию так сюрреалистично, образно и эпатажно, плутая басом, как арпеджио; и основная тема… — искусно подготовленная и преподнесённая, и с импровизом, в промежутках, всласть, чтоб отойти, собраться с чувством, дать ему простор, и мысли, образу. А после — снова в «бой»… в пылу романтики и эмоционального подъёма, в порыве вольной беззаботности, в шквалах мечты и шутовского балагана…

Сиплые органные атаки сменялись беглыми фортепианными трелями, несущими себя высокородно и невинно, горделиво и опечаленно. Этот свободный дух открывал некую иную форму естества, непреходящего, небесно радужного. И равновесия, благословенно утешительного.

Всё в этом творении было на краю: отрешённое, высокое и низкое, простое, вычурное, ничуть не нарушая меру, но лишь выказывая все границы. Эмоции и разум замешаны воедино, иронизируя порочность, воссоздавая добродетель: собирая из осколков… в победных чувствах и в правдивой величавости гармоний.

Сонату структурировали два состояния. Они чередовались, и оттеняли друга. Композиция не имела обозначенного сюжета. Она материализовалась, жила и растворялась.

Артур проснулся ближе к полудню. Телом тут же прокатилась тяжесть с примесью тревоги, подступившая, как боль после наркоза. Это утреннее «приветствие» от жизни внушило следом и облегчение: ей оставалось править бал часы…

Достигшее вершины, намерение Артура прервать свой путь возникло уже много месяцев назад, периодически о себе напоминая, и… успокаивая в минуты отчаяния. «Всегда есть выход», — утешал он себя, понимая при этом, что это вовсе никакой не выход. Но, тем не менее, он называл это именно так, ибо проблема рисовалась ему настолько серьёзной, и настолько велика была его потребность в её решении, что уход в небытие, а точнее, оно само, ощущалось им, как форма нового существования, стабильного и на поверхности. Он просто-таки видел плоскую платформу, участочек для одного его; безмятежно чистый и бархатисто серый, как в мещанском сне. Ему не представлялось это концом, но лишь возможностью отстраниться и избавиться, не гнушаясь ни вездесущим отсутствием, ни вечным собственным уединением.

Начала портиться погода — усиливался ветер. Артур поднялся с постели и низко потупившись, словно стыдясь самого себя, неспешным шагом направился к двери. Остановился на полпути и повернулся к комоду. Открыл ящичек и несколько секунд в него смотрел. Задвинул. Покинул комнату.

Дома никого не было. Родственники отправились на дачу, и открывшийся ему простор дал ощутить спокойствие и раскрепощённость. Лёгкость самочувствия и всех его движений удивляла даже его самого. Обычно, он ходил осунувшись, не смотрел вокруг, либо наоборот, целиком предавался созерцательности, до улыбчивости откровенной; а сейчас он будто бы помолодел: физическая лёгкость… исключительная, и внутренний покой… Подсознание ободряло его: акт суицида мог и не свершиться. Ничего окончательно не определено. На данную минуту Артура всё устраивало, и эта обстановка: этот отрадный вакуум, свобода в нём. Чего ещё желать?.. Но… как же ненадолго. И стоило ему подумать об этом, как всё воспарившее его существо вдруг оседало, тянуло к земле. Словно кровь стекала в ноги и высыхала. До трухи. И бессилие опустошало его. «Пора кончать», — мелькало в его голове с подступающей тревогой и… надеждой ей на смену; словно утопающий, спасаясь и выныривая, и тут же уходя под воду; чтобы показаться ещё сверху, глотнувши воздуха. И за этой цепью приходило то же состояние всесильной невесомости. Уже готовое к свершению… к действию. К поступку. Без робости и «здравых» гравитаций.

Но опять он не решался. Этот акт являл для него грань, перешагнуть которую он сам не вправе, и, трепеща не перед кем-то в страхе быть наказанным, а только пред собой, перед своим укладом и ответственностью, своей непринадлежностью себе — лишь своему таланту. Не рано ли прервётся он? Только сейчас ему открылось это.

Артур искал определённости, она стала важней всего. «Главное создано», — резюмировал он. Его уклад на пике: конец и смел, и благороден. Он уместен. Но тут же и одёргивал себя: «А ради чего, собственно?» И ужасался… Покончить с жизнью добровольно… Какая низость! Так изгнать себя! Но и терпеть уже никак невыносимо!..

Однако, снова старался он избежать этого. Но что есть на сегодня? А завтра? Послезавтра? Что изменится? Столько ещё снести! Невыносимо!.. Надо уходить.

Ему открывался мрак. Никакие фантасмагории, экзистенции уже не посещали его. Конец реален. Реально понимание этого.

Так продолжалось часами.

В конце концов Артур решение своё отсрочил. Он сам толком не сознавал, что послужило тому: его усталость перемалывать проблему со всех её боков, или упование на чудо; но для себя он понял: в любом случае сейчас не сделает этого, не сможет — слишком благотворно действовала на него внешняя обстановка. Ценность жизни обольщала, и он поддался. Чему и был рад. А радовался он всегда негромко, но по-настоящему. На сей же раз это чувство было скромным, умиротворяющим и, в глубине души дарующим надежду.

Немного притихший за окном ураган снова набирал силу. В квартире пропал свет. Но, тем не менее, зазвонил телефон, — видимо, случился какой-то обрыв по месту. Артур ответил.

— Включи камеру! — донёсся глас родного существа.

Кислое чувство охватило Артура. Он выполнил.

— Ты видишь нас? — уточнили оттуда.

Три женщины, вытянув шею, таращились в объектив. Создавалось впечатление, что они топчутся на месте, очень стараясь вписаться в зону его обзора.

— Я вас вижу…

— Почему ты в темноте? У тебя что, нет света? Ладно, слушай нас, слушай внимательно, — огласила родительница по фронту. — Мы приедем не скоро. Держи порядок в квартире… — Далее последовала длинная череда установок и рекомендаций: что он обязан сегодня произвести по дому; куда не должен «соваться»; где следует ему быть осторожным, чтобы, убирая, ничего не сдвинуть с мест и не испортить; когда, куда и по какой надобности ему сходить, что выбросить и что приобрести; в котором часу он вправе поужинать, чем; и когда позволено ему заняться собой, то бишь «психическим сочинительством».

Потом открылся и поток нападок… Всё то же месиво стыдящих упрёков, ругань, и прочая моральная бомбёжка, уже давно «обкатанная» и заученная всеми наизусть. Причин для этого вроде, как и не было, но, видимо, неравновесие в общении, а именно в количестве и смысле слов, его опять и спровоцировало.

И без того до паникёрства нервный, Артур ловил картечь родительской любви. Ему лишь стоило прервать связь, но некое неведомое, необъяснимое и жутковатое чувство овладело им. И затмевало разум. Он увяз. Изнутри его распирало.

«Быть готовым в жизни ко всему»… Эта мантра, регулярно и напористо вбиваемая ему в голову, побудила его, наконец, согласиться… и очень оригинальным способом. Находка пришла молниеносно.

Артур установил смартфон на подставку, и удалился в свою комнату. Оппоненты хаотичными возгласами добивались, куда он от них исчез. Тот быстро вернулся, и с удлинителем для электрической сети. С одной стороны шнура — вилка, другой — обрезан, раздвоен и зачищен. Артур ещё больше его развёл. Зажал один оголённый конец между большим и указательным пальцами правой руки, и начал туго, во много слоёв, обматывать их скотчем. Закончив, в том же порядке, свободными пальцами, приладил второй отвод на левой руке. Домочадцы молчали и тщательно следили за происходящим. Артур отошёл подальше от камеры, проследил, чтобы объектив взял его с широким охватом и включил вилку в розетку. Присел на диван и медленно опустил руки на колени ладошками вверх.

Кто-то из троицы испуганно заорал…

Артур отдавал себе отчёт, что появись сейчас свет, он никак не освободится от электродов, он даже не дотянется до вилки.

Ситуация вышла из-под контроля.

Артур напрягся и невменяемо бегал глазами впереди себя. Любые несколько мгновений могли стать для него последними. Сами родные, как и их изображение, невероятно задёргались. Каждый выкрикивал что-то своё, истерично, злобно и угрожающе. Всё смешалось и утратило направление. «Брось!.. Ты что творишь?! Сумасшедший придурок!.. Вырви вилку!.. Артурчик, сынок!.. Скотина!.. Приди в себя!.. Не надо!.. Мы просим!.. Пожалей нас!..». Каким-то малообъяснимым образом он упивался этим сотрясанием и трепетом. Домашние вращались пред ним, как на острие: оно кололо их и не давало им упасть. А значит потерять… где главное для них — ответственность. Перед собой, во всяком случае.

Но тут же отвлекало его другое — внезапность своей смерти. Он торопился, очень; вытягивая из памяти самое дорогое и значительное. Но ничего не получалось. Не позволяло волнение. Возникали лишь образы; из детства, юности и даже зрелости: отдельные клочки, предметы, люди. И самопроизвольно. Ничего, кроме страха, страха не смерти, а только умирания, Артур не ощущал. В какой-то момент представилась ему мама… Та самая, из дачной кучи. Но мама… в его детстве… И слёзы мощно навернулись на глаза… Мама…

Он глянул на экран. Там продолжалось то же самое, не меньше и не больше. Артур ничего уже не чувствовал.

…«Выродок!.. Пожалей нас!»…

С минуту он продолжал смотреть. После чего поднялся, повернулся к стене и вынул из розетки шнур. Сорвал концы. В телефоне сразу замолчали. Артур отключил связь.

Вернулся в свою комнату.

Открыл комод и принял яд.

2025