Олег Рубис: Новелла вторая «Рита и Роман»

Сладостное онемение прошло по телу. Отозвалась плоть. Потяжелели веки. Все прежние его сомнения, весь негатив как рукой сняло. Рита ощутила в себе доверие. Несознательное, душевное и плотское. Закрыв глаза, она была бессильна в чём-то сомневаться.

Олег Рубис

НОВЕЛЛА ВТОРАЯ «РИТА И РОМАН»

Цикл «Один день из жизни гения»

И ты увидишь день, для одного тебя созданный…
И ты узнаешь мир, и ты шагнёшь в луга рослые,
Коснёшься облака и ощутишь свою силу…
Р. Рождественский,
«К сыну»

Осень. Вечерело. Держась за руки, они бежали под проливным дождём вдоль длинной старой пятиэтажки.

— Вход без замка, сюда! — воскликнул Роман. Они заскочили в подъезд и спрятались за дверной створкой.

— Чему ты улыбаешься? — сам, с доброй усмешкой, спросил он спутницу. Не меняясь в лице, и, глядя в пол, та промолчала. Он подвёл её к себе и взял в объятия. Рита охотно подалась навстречу и обхватила его за таллию, правой щекой прижалась к его груди.

— Ах да… это же твой дом… Мало того, и твой подъезд! — догадался он. — Всё хотел спросить: единственная в посёлке многоквартирка; почему?

— База отдыха за домом. А в нём — работники.

— База отдыха? Эти развалины?

— Когда-то здесь было красиво…

— И ты помнишь?

— Малышкой себя помню. Мы играли там, за воротами.

— Возле моего дома тоже теперь развалины. Детсадик. Славные же времена были когда-то… Всё брошено. Тихо у вас… У нас тоже тихо, хоть и город.

— Почему ты уехал?

— Большая жилплощадь. Проблемы с оплатой. Не хочется влезать в долги. А ваша тишина — «клондайк» удачи. Для подработки лучше места не найти. И имя поможет.

— Что пишешь?

— Довожу старые опусы. Пара небольших повестей.

— Как идёт?

— По-разному… Но в эти дни получше, да.

— В эти дни?

— В эти дни… с тобой.

— Со мной?

— С тобооой… — Роман произнёс эти слова с трогательным наивом и каким-то металлом в голосе. Но чувствовалась в этом совсем не жёсткость или холод, а внутренняя сила.

— А почему ты не спрашиваешь, о чём мои книги? — попытался он дать ход любимой теме.

— Я не разбираюсь в этом.

Они затихли. Несмотря на шум дождя, Роман вслушивался в каждый меж ними шорох, улавливал малейшие шевеления, и самозабвенно млел, ощущая, как время от времени сжимаются объятия девушки.

— Но ты жаловался, что с работой туго. В чём же было дело? — тихо спросила Рита, запуская пальцы в волосы на его затылке, неторопливо ероша их и поглаживая.

— Не с работой — с жизнью туго. А работу от жизни у нас не отделить. …Ты понимаешь меня? — Рита не среагировала. Роман попытался чуть отстранить её, чтобы взглянуть в лицо.

— …Я слушаю, — прервала она.

Он снова её обнял и… задумался.

— Я создал несколько вещей. Был успех, настоящий успех. Очень лестные отзывы были, рецензии. Премии. Мне прочили большое будущее. Говорили о моих книгах, как о событии, большом прорыве. Говорили, что подобного литература ещё не знала. Один смельчак даже сказал, что я оставил позади Гоголя. Он мой друг и был необъективен, знаю… но всё это очень трогало. Грустное счастье… так бы я назвал, что чувствовал.

— Почему грустное?

— Потому, что счастье.

— …И что произошло потом?

Роману нравился диалог. Собеседница умна и проницательна, она вела; и, точно понимала, о чём, когда его спросить, с взаимным интересом, и к облегчению его, и к радости.

Словно не выказывая попутного в себе восторга, боясь нарушить эту атмосферу, Роман неглубоко вздохнул.

— Я не смог больше писать…

У Риты сильно забилось сердце. Он явственно ощутил это. Лучший на свете отзыв… Секунды замешательства. И вслед за ним душевная услада. Ярчайшая.

Хотелось говорить дальше. Но это была жалоба, а не рассказ, и представать в такой личине перед женщиной неловко и непросто. Но… доверие. Оно охватило его всецело. И единение…

Роман продолжил:

— У меня не шло. Не находились темы. Стоило появиться какой-то зацепке, как я не мог дать развития. Я порывался, двигал, как умел, как получалось. Но это был уже не я. Я — остановился.

Короткая пауза.

— Но ты же пишешь. Ты же сказал, что пишешь.

— Я доделываю. Иду по готовенькому. Предпринятому в лучшем прошлом.

— Что же будет дальше?

— Не знаю. Ощущение, что надо тянуть, тянуть… Глядишь и прорвёт.

— Прорвёт? А у тебя прорывает?

Роман насторожился.

— Ты смущена?

— Мне не нравится это слово.

— Поясни.

— В нём не будет тебя…

Остановка.

— Кажется, я понимаю… Да, нужно работать. А не гнать. Спасибо тебе.

— Тебе спасибо.

— За что?

— За то, что понимаешь.

К сердцу вновь подступила счастливая печаль…

— Так почему же ты остановился, как считаешь сам? — вернулась Рита в начало. — Ты списался? Тебе трудно себе признаться в этом?

Она немного от себя оторопела. Роман замкнулся.

— Согласен, что надо уметь со всем покончить сразу. Особенно, когда знаешь, что прав. Но не верю, что ты умеешь быть жестокой.

Рита посмотрела ему в глаза. Для него это стало неожиданностью. Он почувствовал, что последние его слова не то, что тронули её, а предвещали нечто резкое сейчас и пробивное, способное многое изменить. Он пригляделся к ней. Радужка вокруг её зрачков, необычно зелёная и вспышкой, была различима даже в полумраке; а неширокие уста от плоских, скошенных к ним щёк, живые, алые, с размытым контуром, решительно сомкнулись. Лицо выражало идеальную симметрию. И серьёзность: потрясающе неколебимую и чувственную.

Рита снова к нему прильнула. Они молчали.

— Ты не списался… — заметила она.

— …Тогда что?

— Ты ответил сам.

— …Нет повода к работе? — «час от часу не легче», — подумалось Роману. — И что же дальше?

— …А дальше я.

Они долго ничего не говорили. Роман слишком впечатлился многими словами девушки, и настраивался на иной уже лад, пытаясь ощутить себя на месте человека с другим уделом и предназначением. И эта роль ему удавалась. Во всяком случае, он чувствовал, что побеждает; он как бы подминает под себя весь многолетний груз своих смятений и всей неразрешимости, исканий, тягот. А главное… Она. Она. Его влюблённость. И его …любовь… так вкрадчиво, так интригующе лелеющая душу.

Истома. Приятная, счастливая.

— …Как подростки стоим, — подал голос Роман.

— Осуждаешь?

— Отнюдь. …«Между нами целая жизнь», — одёрнула меня однажды одна двадцатилетняя, но очень болезненная коллега, когда я отпустил ей комплимент. Ты всего на год её моложе… — обратился он к Рите. — «Целая жизнь»… Я вдвое старше… Она знает цену жизни — с этим не поспоришь… Но она же и пристыдила меня.

Рита издала надрывный смешок в нос. Ненадолго притихла.

— …С ней всё будет хорошо. Она твёрдо стоит на ногах. И о тебе ещё вспомнит. Своя молодость дороже всего.

— …А ты часто обо мне вспоминаешь?

— А я о тебе не забываю.

Тишина.

— Мы знакомы меньше недели. Со мной-то всё ясно — ты молода, красива. А я… за что такая честь?

Роман оробел. Он пожалел, что спросил. Рита затаилась.

— …Потому, что тебе это было нужно, — произнесла она.

Сначала он не вник, зная, что в любой момент, она может и удивить, и осчастливить, и успокоить его. А после… повеяло холодком. Было нужно… всего-то-навсего. Что же она, из жалости, что ли? Не честь, а милость… Да как же так? К чему же тогда её разум, такой, без чувства? Как обречённо я наивен… Что же всё это? Очередная нелепость от природы? Равновесие с пустой чашей? Злобная насмешка мироздания? …Какая разница?

— …Ты расстроился? — украдкой спросила Рита. Роман молчал. — …Я тебя люблю.

Сладостное онемение прошло по телу. Отозвалась плоть. Потяжелели веки. Все прежние его сомнения, весь негатив как рукой сняло.

Рита ощутила в себе доверие. Несознательное, душевное и плотское. Закрыв глаза, она была бессильна в чём-то сомневаться.

Роман прокручивал в уме образ девушки. Видел её всю: в неизменной, на каждый день коричневой детской курточке, и лёгких спортивных брюках; видел быструю её походку, сутуловато худенькую стать и восхитительно красивую, грациозно выгнутую шею. Наблюдал, как в первый раз, длинные до пояса, чуть вьющиеся её волосы, и запрокинутую головку с отпавшей к вискам шатенистой чёлкой. Видел её руки, невесомо изящные, — она чуть поднимала их на ходу, словно порхая; и сталь её лица, обольстительно и трепетно расслабленного.

Он осторожно взял её за бока и немного от себя отвёл. Её руки отпустили его. Глядя ей в глаза он подобрал её кисти и поднёс к своим губам. Он целовал её ладошки и кончики пальцев, получая от этого несказанное удовольствие. Рита наслаждалась не меньше. Ни ему, ни ей не хотелось остановки этого действа. Они ушли в себя. И друг для друга.

Потихоньку «очнулись». Снова обнялись.

— Как же это у тебя получается? любить потому, что кому-то это нужно… — всё же сомневаясь, и, словно рассуждая, спросил Роман. — А если завтра это станет нужно ещё кому-то — ты оставишь меня, или… будешь любить нас обоих?

Он сообразил, что снова неудачно изъяснился… Рита будто не услышала.

Им обуяла сильная эмоция. Он крепко прижал девушку к себе. Плотно, с большой душевной страстью тёрся лицом о её волосы, и, чуть не плача, приговаривал:

— Прости меня… прости родная… прости меня…

Рита лишь опустила глаза. Без доли напряжения.

— Почему?.. За что такое ты со мной?.. — тихо и порывисто дознавался Роман, обнимая её сильнее и с небывалой искренностью, как сокровище.

Рита ничего не говорила. Целиком расслабившись и, не поднимая век, лишь позволяла ему давать волю всем эмоциям своим и жестам.

— Я ведь не красавец, не богач. От стрессов нездоров и не силён. Ты же видишь, чувствуешь, какой я. Какой дряблый, жалкий. Неопрятный. У меня плешь. Экземы и бородавки. Даже псориаз. Я в папилломах весь. И я не отторгаю тебя такой?.. Как так? Почему? — пауза. — …Отчего… скажи мне, жизнь моя?.. — добавил он натужно и отчаянно; руками повернул к себе её голову, и пристально вглядывался будто в полное стыда лицо. — Ответь мне, дай понять!..

Рита молчала. Но ей нравились его слова; резкие, но осторожные прикосновения. Она терпела этот крик души и… таяла одновременно. В эти минуты она ясно сознавала, что любит. И видела, внимала, как закипает смятённое чувство Романа, как спорит с его разумом, как тщится в поисках ответов. Он творил… В её чутком, размякшем, расшевелённом сознании это сравнение напрашивалось само собой. Подобные ассоциации, привычные и неброские, посетили и его, и он успокоился…

Роман обнял и самоотверженно прислонил Риту к себе. Они замерли. Руки девушки обвисли, сомкнутые ресницы намокли от слёз. Он не видел этого… стоял изумлённый и задумчивый. Рита подняла руки и прошлась ладонями по его спине… по влажной куртке. Он немного ожил. Опустил к ней голову, благодарно и чувственно прижался губами к её макушке… прилёг щекой.

— …Всё, в чём весь ты… Всё, что в тебе и на тебе… — я всё люблю, — сакраментально и внятно проговорила Рита. И снова, лишь чуть быстрее, провела ему по спине. Он выпрямился. Глаза его широко раскрылись… и закрылись тут же. Он гладил её по голове, от верха и к затылку, медленно и очень нежно.

Они недолго постояли.

Рита отшагнула назад.

— Домой? — спросил Роман.

Она кивнула.

Они взошли на второй этаж и стали у двери. Девушка развернулась к нему, подняла взгляд. Роман взял её за плечи, и… медленно, с неистовым вниманием покрыл её лицо множеством коротких поцелуев …деликатных, целомудренно бережных. Она провела ладонью по его виску.

Не сказав более ни слова, на сегодня они друг друга покинули.

На улице уже темно. Включились редкие фонари. Дождь закончился.

Роман возвращался и размышлял.

В своей девушке он видел продолжение себя, только так. Его профессиональные достоинства перекликались в нём с укладом Риты, как женщины и человека.

Впервые в жизни Роман ощутил себя вторым номером… и благостно признал это.

Только что открывшаяся, абсолютная и загадочная способность Риты на женское чувство, как высший в ней талант и щедрый дар, нежданно-негаданно возобладала для Романа над всеми сущими, возможными даже в принципе, добродетелями и просветлениями. Быть может, потому, что это любовь? То, о чём, художник — привратник мыслей и целитель душ, может позволить себе только грезить, или на что несмело уповать, и что оправдывать, прокладывая к тому путь через сарказм и неприязнь, и через осуждение; и через ненависть… в конце концов. И Он — не исключение… «превзошедший даже Гоголя». Но в чём же? В умении представить от противного? — в клише, где и он сам, и всякий другой автор страшится прямоты, считая её чем-то неучтивым и обыденным? А больше ли в подобных «изощрениях» эффекта, чем в… банальности …разрытой, развороченной; разворошённой до «ядра исконной истины»?..

Необъяснимость самого прекрасного и дорогого во всём свете… тайна и конструкция Любви… Вот, что занимало воображение Романа. И, конечно, безуспешно. Он лишь впустил в себя эту субстанцию, и тихо упивался всем её могуществом…

«Вот, где разрядка во спасение! Вот, где сам Бог. Где вознесение и вся земная страсть… настолько разные, измученные в нас, так безутешно и на равных; довольствуя одним своим экстрактом, чтобы нас гнать, и нам бежать, бежать, так мелко и так часто, нелепо и смешно… И падать, подниматься …чтобы вновь упасть.

Таинство добра… Вот альфа и омега, тропа для каждого творца, столь искренно, благочестиво в мир несущего себя и благородную, необъяснимую мятежность — свой смелый, кроткий, гордый, свой жертвенно благословенный гений. Свою Любовь.

Будут ещё времена… На фоне глупых трендов; как щепки их разбрасывая и низвергая в Лету. Нельзя казаться себе скудным, прекратившимся. Не за горами жуткое… Не за горами светлое… Не за горами нужное от Нас. Так было и всегда так будет.

Я отдохну с тобой, Любовь… Ты сохранишь меня. Ты сделаешь верней мою дорогу. Ты — это я… себе неведомый и для себя недостижимый. Тобою признанный. Тебя признавший. Я — порождение тебя, иначе нет меня, живущего сто лет и вечность…».

Любовь.

2025