Дмитрий Раскин: О любви неразделенной

Савастьянов устроил к себе жену сына. И откровенно третировал ее. Причем, делал это напоказ. И не потому, что боялся подозрений, будто он покровительствует «своим». Просто считал, что она недостойна его сына. И, конечно же, самого Савастьянова, недостойна.

Дмитрий Раскин

О ЛЮБВИ НЕРАЗДЕЛЕННОЙ

рассказ

1

В последнее время Ася все чаще вспоминает Николая Ивановича. Первый ее начальник. Попала к нему в одну проектную организацию после техникума на стажировку. Ей двадцать, ему тридцать. Влюбился в нее с первого взгляда. По его глазам поняла. Всё поняла. Как он на нее смотрел! Человек замечательный. Добрый, действительно добрый. И остроумный к тому же, с ним интересно. И так мило они с ним пикировались. Хорошо ей с ним. В книжках часто бывало так: неказистый, но добрый с богатым внутренним миром противопоставляется нехорошему, злому красавцу. А Николай Иванович и красивый, и обаятельный. Но… «Сердце мое молчит» — так Ася объяснила себе это «но». Она даже пыталась принудить сердце.

— Зря ты так, — выговаривала ей мама. — Прекрасный же человек. Жаль, конечно, что не еврей, — перебивая саму себя, — главное, что человек замечательный.

По слогам повторила: — За-ме-ча-тель-ный.

Николай Иванович умудрился найти повод, чтобы в отсутствие Аси придти познакомиться с мамой.

— Смотри, Асенька, то, чего ты так ждешь, может, и не придет вовсе.

— Ну не могу я без любви!

— Я за твоего отца по любви вышла. Да еще по какой! И что? Где теперь отец? И где теперь любовь?

Ася хотела с ним просто дружить. Но быстро всё поняла, поразилась своей наивности. И тактично, но твердо, терпеливо и твердо уклонялась от его ухаживаний. Поняла: главное, не давать ему надежду, ему же потом тяжелее будет. Но он эту надежду брал сам. Как говорила Ася, из ничего, «вопреки фактам». Но как он на нее смотрел! Какие уж тут «факты». И все у него на работе уже видели, что он в нее влюблен.

Стажировка закончилась, и Ася устроилась на завод, что на другом конце города. Николай Иванович попросил свою двоюродную сестру Веру рекомендовать Асю начальнику отдела, раз уж Ася всё равно уходит. На заводе Ася и встретила своего Илюшу, Илью и уже через три месяца вышла за него. То, что по уверениям ее мамы могло, даже должно было не придти — пришло, настало, сбылось.

Через год Николай Иванович женился, Вера рассказала. Слава богу, подумала Ася, утешился, нашел свое счастье.

Ася вспоминала о Николае Ивановиче с улыбкой. В красках рассказывала об этой своей с ним истории Илюше и сыновьям. Как же, она девчонка без малейшего жизненного опыта, догадывающаяся уже, что все ее мечты «о большой, настоящей любви», так, из книжек, не более. Девочка, которой, конечно же, лестно было чувство умного, взрослого и настолько хорошего человека, поступила правильно — не согласилась на брак по уважению, устояла перед своей, перегруженной «правдой жизни» мамой. А сколько находчивости и творческой выдумки проявила она, избегая его признаний! И, как могла, смягчала Николаю Ивановичу ту неутешительную для него правду, которую он никак не хотел признавать. Здесь момент такой вот женской гордости Аси. Может, в этих ее рассказах Николай Иванович оказывался человеком даже более прекрасным, чем был — чтобы жертва Аси во имя будущей, ей предстоящей любви была значительнее.

«Жаль всё-таки, что ты не вышла за этого своего Николая Ивановича, — острил Марик, младший сын Аси, — у меня был бы более добрый отец». И тут же, как бы в глубокой задумчивости: «Но ты говоришь, что у него потеют ноги… Нет, пусть уж будет наш, — кивает на папу. И с драматичным вздохом. — Какой уж есть». Илья всегда был в восторге от этой его время от времени повторяющейся остроты.

Однажды, когда совестливая Ася уже, было, убедила себя, что полюбила Николая Ивановича, он, видимо, уже считая ее родной, поделился, рассказал про эти свои потеющие ноги. И всё. Возводимая ею конструкция любви рухнула. Уже много позже она поняла, если бы действительно любила — его «потеющие ноги» показались бы трогательными, умилили.

Жена Николая Ивановича умерла, когда ей было чуть за сорок. Скоротечный рак. Через год Вера, сестра, познакомила его с Леной Плужниковой. Ну да, из их же отдела, у них с Асей столы стоят напротив. У Николая Ивановича с Леной всё сложилось. К тому же Лена хорошо поладила с его сыном. А вот она уже и сама родила.

Была однажды доверительная минута, Лена спросила Асю, почему же она так и не ответила на чувство Николая? Получается, он рассказывал ей, жене, об этой своей любви к ней, Асе? Он и первой своей жене рассказывал, кивнула Лена. Рассказывал так, что Лена, за всей его сдержанностью, угадала глубину этой его любви, может быть, ее абсолютность, и даже жалела своего Николая, у которого не сбылось? И жила с тем, что любовь Николая к ней, его забота и нежность — настоящие, искренние, да! но так, по стечению обстоятельств.

Жизнь прожита. Ася в Нагарии, в хостеле. Ильи уже пять лет, как нет в живых. Николай Иванович, пока был жив, всегда спрашивал Веру (Ася довольно-таки регулярно звонит Вере) об Асе. Переживал за нее, если в Израиле начиналась очередная стрельба.

Если раньше Ася вспоминала, тепло и с юмором, как ловко, как изобретательно она уклонялась от его ухаживаний, то теперь… так жалко его. Угрызения совести перед ним? Не смогла ответить на такую любовь. И правильно сделала, что не ответила. Но это ее теперешнее чувство вины. Пусть сто раз сказала себе, что права была и права. Утешала себя тем, что любовь, пусть даже такая, неразделенная, всё равно была для него событием, да что там! даром. И еще она знала, что он с достоинством выдержал горечь этого дара.

А как он смотрел на нее! Какими глазами. Даже ее Илья, с которым прожила в любви и взаимопонимании, все-таки не смотрел на нее так. Не дано ему было так.

2

Алексей Аверьянович Полусонов преподавал в нашем N-ском педе. Добротный такой специалист по истории Нового времени, но с комплексами. Это видели все: и коллеги и студенты. А истоки комплексов? Правда, мало кого интересовали истоки. Сам же он точно знал причину… вообще причину всех своих бед. Он был без степени. Получилось так, что не доучился в московской аспирантуре и вернулся на родину. Почему не доучился? Говорил, что пострадал за правду. Те, кому он это объяснял, понимали, о какой правде идет речь. Но ведь через год уже началась «перестройка», и можно было бы восстановиться, пусть даже, если и не сразу. Полусонов отмалчивался. Иногда он говорил, что было еще и вот что: научная руководительница его домогалась. А вот в это уже не верили. И не потому, что сутуленький лысенький Полусонов не мог представлять совсем уже никакого сексуального интереса (да и лысеньким он не всегда был, наверное. Не родился же он таким… скорее всего), просто, как-то это уже было слишком книжно, киношно, что ли. И сомнение в этой причине заставляло с недоверием отнестись и к столь пафосно провозглашаемому им «пострадал за правду». Впрочем, стоит ли подозревать человека, ничего толком не зная, основываясь только лишь на возникающем здесь чисто стилистическом раздражении, которое он вызывал. Ясно было одно — неудача с диссертацией его надломила. Женщина, с которой он тогда жил, как только он оставил аспирантуру, соответственно лишившись каких-либо перспектив, сказала: «Извини, Лёша, но мне надо кормить своего ребенка…» А он как раз собирался ее ребенка усыновить.

Словом, пришлось Полусонову вернуться в свой N-ск, и тянуть лямку неостепененного старшего преподавателя за копейки.

«Я человек сломленный», — говорил Полусонов с гордостью. Все его жизненные неудачи и неурядицы шли в топку его жалости к себе самому. Сладость этой жалости. И сладость отвращения к самому себе. Жалость и отвращение подпитывали друг друга. Что может сравниться с этим? И требуется увеличение дозы.

«Я маленький человек. Гоголевский», — это такое самолюбование у него под маской самоиронии. Действительно, что-то в нем было от Акакия Акакиевича. Кстати, в свое время, в армии он служил в десанте. Можете представить себе Акакия Акакиевича с парашютом и автоматом?

Время от времени Полусонов пытался познакомиться с женщиной. Мечтал о женщине с жилплощадью. Но как-то не получалось. Женщины быстро уставали от него. Так и пришлось жить с родителями в их малогабаритной трехкомнатной. Его отец, Аверьян Николаевич, отставной военный, с соответствующей ментальностью, мама, Ольга Владимировна, в прошлом завуч, и Полусонову на пятом своем десятке приходилось мучиться вполне подростковыми проблемами: бороться за независимость от родителей, отстаивать право на личное пространство и т. д. В институте Полусонов безответная рабочая лошадка. А на что еще может рассчитывать человек без степени? Всего этого вполне достаточно, чтобы возненавидеть жизнь. Только он, как человек умный, интеллектуальный, понимал, что ненависть у него получается очень уж мелкая, мелочная. И это тоже было унизительно. Но останавливаться он не хотел.

С одной и той же интонацией жаловался он на «сердечко», обличал «лежащий во зле мир», возмущался самодурством своего завкафедрой.

Он любил себя, но не уважал. Любовь, замешанная на неуважении. Тут особый оттенок и вкус такой вот любви. И мысли о суициде, что время от времени лезли в голову, они тоже укореняли его в этой любви.

Если сказать, что Полусонов ненавидит мир и боится его, это было бы слишком просто. С миром у Полусонова сложились свои отношения. Он сладострастно разоблачал всё, что в нем было доброго, бескорыстного, милосердного, да и просто живого. Мир должен быть безликим, фальшивым, злым. Таковы условия Полусонова. Мир, который он может попрать всей силой своего морального пафоса и, в то же время, получить у него право и санкцию быть, оставаться собой, Полусоновым, со всем мелким и склизким в самом себе.

У Полусонова и в самом деле больное сердце, и он боится умереть. Время от времени ложится больницу. Там он и познакомился с Люсей Веточкиной. Она лежала в неврологии. Не знаю ее диагноза, у нее нарушена координация. Руки, ноги двигаются, почти что, как у куклы на веревочках. Ей, как и ему, сорок пять.

Она умела слушать. Полусонов рассказывал ей, как его выгнали из аспирантуры, как предала его женщина, как не ценят его в институте, а между тем, его научный вклад… Пересказывал ей свою жизнь. Свои мысли о жизни. Как она слушает! Он для нее такой умный, даже страшно немного, и настолько несчастный. И добрый. Если несчастный, значит, добрый. Потому и несчастный, что добрый? И вот уже Полусонов видит себя ее глазами.

Наконец, он сообразил, что надо поговорить и о ней. Пусть Люся расскажет о себе.

–А что обо мне? — Люся задумалась. Была серьезна. И вдруг поняла, что ей, в общем-то, нечего рассказать. И это даже рассмешило ее.

Вскоре после того, как его выписали (Люся ушла из больницы чуть раньше), Полусонов пригласил ее в кино, потом в кафе, потом в театр.

Он не ожидал, что полюбит. Думал, что просто общается с ней, от безысходности (любимое его словечко). Но это любовь. А всё остальное уже не имело значения. Это такая его свобода от всегдашнего, осточертевшего самого себя?

Он нервничал, не знал, как представить ее родителям. Но они, неожиданно для него, отнеслись к Люсе Веточкиной весьма благосклонно. И даже ободрили ее. «Лучше уж это, чем ничего вообще», — читалось на их лицах.

Люся Веточкина работала комплектовщицей на том же заводе, что и Ася. И даже в том же отделе, только в другом КБ. Ася знала ее в лицо, но не более. Общения не было. Люся по случаю своего замужества «проставилась». Девчонки из ее КБ поздравили, с энтузиазмом съели и выпили всё принесенное ею. И принялись злословить у нее за спиной, разнесли по всему отделу.

Вот уже и Вера звонит Асе (обе к тому времени на пенсии), посплетничать.

— Аська, ты представляешь, Веточкина наша. Ну Люся Веточкина, ты должна ее помнить. Замуж вышла! Интересно только, кто на такое позарился?

— Ну так и порадуйся за нее, — оборвала ее Ася. — Пусть будет счастлива.

Свадьбу устроили дома. Не пригласили вообще никого. (Всем своим родственникам родители сообщат потом.) Коллегам Полусонов будет говорить, что жена у него красавица. Это не было такой уж неправдой. У Люси правильные черты лица и выразительные глаза. И если взять ее в статике, не видеть, как она двигается, ее можно считать красивой.

Ее девственность… это даже показалось Полусонову трогательным, умилило.

Он впервые сознавал себя великодушным. Да что сознавал! был им. Еще бы, взял больную, инвалида, несмотря на все предрассудки, пренебрег насмешками и недоумением родни. Вообще всем пренебрег ради главного. И это возвышает. Тут Полусонов одергивает себя. Не надо рефлексий, не надо «возвышаться», он просто великодушен, и всё.

Мало-помалу, у родителей стало проявляться недовольство: Люся плохо гладит белье, не справляется с мытьем полов. (К кухне и плите ее не допускали.) И всякий раз напоминали ей, что ее, «некондиционную» и без образования, да еще и из коммуналки взяли в такую семью. Полусонов защищал ее. Ему даже нравилось ставить родителей на место. Он впервые побеждал родителей.

Но вот он уже о том, что Люся не понимает его, чтобы так, в полной мере. Но она же старается, оправдывается Люся. И не поймет, раздражается Полусонов. Где уж ей! Что она должна? Пусть он подскажет. Она не стала ему опорой, не разделила с ним (не сказал, что именно она должна была разделить). Ее сочувствие поверхностно. Она однообразна, и с ней скучновато. Нет, конечно, разве он не понимает, что был для нее последним шансом. И даже не последним — единственным. И где благодарность?! Благодарность ему, разумеется, и не нужна, но у нее-то она должна быть. А так что… сыграла на его сердобольности. Пусть не осознано (видишь, я объективен!), но по инстинкту. Плачет? Пусть не надеется, что сумеет манипулировать им «посредством слез» (так и сказал!). Она зацепилась бы за любого, в ее-то положении. Зацепилась бы? Он требовал от нее признания. Домогался ее души. Она привыкла уже к свалившемуся на нее счастью, принимает как данность, что он не видит, что ли. А у него жизнь прошла даром. Бессмысленно, глупо, комично. Но ей-то что до этого, правда? Самодовольна, как все счастливые. А разве может она представить, каково это быть комичным там, где должна быть высокая драма?! (Вот этого он уже говорить не хотел, но остановиться не смог.) Там, в больнице, ухватила его, да! в минуту его малодушной слабости, а он поддался. Бездарно поддался от одиночества, безысходности и тоски… Так жалость Полусонова к самому себе разъедала его любовь к Люсе Веточкиной. Любовь, на которую он так ли иначе был способен. Бывало, он останавливал себя, просил прощения, каялся, пусть многословно, нелепо, с жестами, но сердце сжималось от какой-то новой нежности, жалости к ней. И тем сладострастнее был возврат ко всему своему вязкому, склизкому, прежнему. И вот он уже видит, что она плохо гладит белье и не справляется с мытьем полов.

Он же хочет, так хочет жить жизнью чистой, правдивой, тихой и светлой. Но почему же она то и дело провоцирует его на какой-то мелкий, гаденький деспотизм? Да! Люся не нарочно, он понимает. У нее само собой получается так. Но ему-то не легче от этого!

Конечно, он знал и помнил — в его увлечении ею, в самом его выборе им движили лучшие чувства, те, что выше и чище его самого. Но теперь эти лучшие чувства требовали… чего вот только? Он не мог сформулировать, но в мозгу вертелось: «компенсация». Но кто должен здесь компенсировать? Жизнь? Да-да, жизнь вообще… и вот Люся.

Люся старалась, как могла. Гладила горы белья, отпаривала воротнички Полусонова, драила полы и кафель в ванной своими не слишком-то слушающимися ее руками. Но претензии к ней только росли. Вот она уже пытается постоять за себя. Огрызается, дерзит родителям, ругается с Полусоновым. И получается у нее это как-то жалко. Родители требуют, чтобы она не смела «дергать Алёшу», он же сердечник. Только забывают об этом, когда сами скандалят с ним.

Вот уже Люся оскорбила его. Как? Глубоко и больно. А разве можно его, Полусонова, лишь слегка, лишь чуть-чуть оскорбить? И это освободило его от чувства вины перед ней.

Родители беспощадны, а Полусонов точно знает, что Люся, забирает у него воздух, заедает его жизнь.

Она ушла. Они ее выжили.

Полусонов не ожидал, что она уйдет. Давно уже хотел, чтобы всё это хоть как-то, да прекратилось, но не думал, что ее хватит на это. Его самолюбие задето.

Он сознает, что другой жены больше уже не будет у него. Да и просто женщины, скорее всего, не будет. Судьба. У Полусонова новый повод уличить в злонамеренности судьбу.

Полусонов так и не понял, что она действительно любила его. Со всеми его неудачами и несчастьями, с этой его «безысходностью», с его бедностью, с непроходимым его занудством, с ущемленным самомнением, с тягучими, липкими обидами на жизнь. Это непонимание — его выбор. Нравственный, да и мировоззренческий. И диктат его нутра, конечно же. Ему всегда удавались лишь тактические, временные победы над своим нутром. Пусть он всякий раз и торопился засчитать их себе за катарсис.

Эта ее любовь, единственное, что у нее было. А теперь и нет ничего. Через шесть лет Люся Веточкина умерла. Полусонов до сих пор рассказывает, как несправедливо обошлась с ним судьба.

О том, что Люся умерла, он узнал, можно сказать, случайно. Оценил, что воспринял это известие без мстительного удовлетворения.

3

Георгий Викторович Савастьянов начальник отдела, того самого, в котором всю жизнь и работала Ася. Педантичен, строг, даже мелочно придирчив. Но изредка позволял себе снисходительность и великодушие. Так, однажды, женщины отдела взяли билеты на концерт Муслима Магамаева, и им нужно уйти с работы на час раньше. Просят Савастьянова, умоляют. Обещают потом отработать этот час. Наконец, Савастьянов сказал: «Да». А после эффектной паузы простил им этот час. Всеобщее «ура!» и полный восторг в ответ. А будь он начальником добреньким, снисходительным, все восприняли бы этот подаренный им час как данность, как само собой разумеющееся.

Катя, его еще студенческая любовь, отказала ему, связалась с их однокурсником Петряковом. Потом выскочила за кого-то замуж. Как Савастьянов был тогда уязвлен! Как этот ее отказ обжигал! А сейчас он, Савастьянов, начальник отдела. И достиг этой должности лет на десять раньше, чем это бывает у большинства дорастающих до таких высот. Петряков же ничего не добился вообще. И муж Кати, насколько он знает, птица невысокого полета. Катя живет самой что ни на есть заурядной, совершенно безликой жизнью.

Однажды Савастьянов даже написал стихотворение о том, что он начальник отдела. Но всё же решил его никому не показывать.

Катя насчет него всё поняла теперь. Знает, что потеряла. Да какая ему разница — поняла, не поняла. Плевать! Она вообще была последней женщиной, что ему отказала. Дальше у него уже были одни лишь только победы. Савастьянов умел быть непредсказуемым и загадочным. Особенно для своей секретарши.

Он попортил Асе немало крови. У нее то и дело болели дети, и кроме больничного ей приходилось брать еще и административный отпуск. Савастьянова это возмущало. Пусть Гитина (фамилия Аси), наконец определится, кто она прежде всего — мать или техник-технолог отдела главного конструктора. Тем более сейчас, когда коллектив взял на себя повышенные обязательства в год столетия Ленина. Получалось, что Ася мешала Савастьянову строить коммунизм. Он объявлял ей выговор, потом еще выговор. Дело шло к увольнению. Ася обратилась в партком, не найдя правды в парткоме отдела, пошла в партком заводской. Защитите человека труда… у нас социализм или что?.. тем более в год столетия Ленина. В общем, Ася отстояла свои права, пусть и не без потерь для самолюбия. А Савастьянов потом годами не упускал случая хоть как-то, да отомстить.

Савастьянов устроил к себе жену сына. И откровенно третировал ее. Причем, делал это напоказ. И не потому, что боялся подозрений, будто он покровительствует «своим». Просто считал, что она недостойна его сына. И, конечно же, самого Савастьянова, недостойна.

А ведь Ася помнит Савастьянова тех времен, когда он был у них всего лишь руководителем группы. Приятный, демократичный, даже компанейский. Надо же, как изменила его карьера. Нет, скорее наоборот, Савастьянов становился самим собой по мере восхождения по служебной лестнице.

На заводской базе отдыха Савастьянов с супругой. Знает, что сотрудники наблюдают. Все у них с женой благополучно. Придраться не к чему (а его подчиненным хотелось бы). Чета Савастьяновых ходит в лес за грибами, а перед обедом играет в настольный теннис. Но Ася заметила, что жена Савастьянова всё время в напряжении. И взгляд у нее, как у цирковой собачки, у красиво подстриженного и завитого пуделя, что в постоянной готовности в ожидании команды. Кстати, Таисья, так звали жену, достаточно рано умерла. Ася, конечно же, здесь ни на что не намекает, просто она читала, что цирковые собачки от постоянного стресса живут несколько меньше им положенного.

Сейчас Савастьянов больной старик, что не может выйти из квартиры даже в ближайший магазин. Раз в неделю сын привозит ему продукты. Закупает на всё, что остается от пенсии Савастьянова после оплаты квартиры и покупки лекарств. Поэтому Савастьянов живет впроголодь. Сын деньгами не помогает. Достаточно того, что он привозит еду, оформляет его платежи и, при необходимости, хлопочет по его делам. Иногда посидит у него час, морщась от спертого затхлого воздуха. «Ты бы хоть проветривал, что ли». Будто можно избавиться от запаха, воздуха старости. Отвечает на вопросы отца о внуках и прочем. Савастьянову на самом деле не слишком-то интересно, но он знает, что приличия ради надо спрашивать. О том, чтобы сын с женой навели порядок, отмыли его напрочь запущенную квартиру, не могло быть и речи. Ну да, жена сына так и не простила Савастьянова. Да и у сына, надо полагать, есть свой счет к не терпевшему никаких возражений, деспотичному отцу.

Ася не забыла свои обиды на Савастьянова. Но смысла в них теперь не больше, чем в коммунизме, который столь громогласно строил Савастьянов в своем отделе. Савастьянов же, получается, это тоже прожитая ею жизнь. Он ее прошлое. А она из тех, для которых прошлое живо. Однажды она выслала ему из Нагарии сорок долларов. Был ли здесь момент ее моральной победы? Это всё же не главное для Аси.

Савастьянов. Единственное, что он может противопоставить унылой бессмыслице своего настоящего и завтрашней смерти — он был начальником отдела.