Эдуард Малинский: К вопросу о примате национального фактора…

Одним словом, налицо имеет место быть примат национального фактора над интернациональным, примат национальной составляющей над классовыми интересами, даже если выразителями и носителями этих интересов являются братья по классу, но граждане другой страны. И это последний гвоздь в крышку гроба так называемого пролетарского интернационализма.

Эдуард Малинский

К ВОПРОСУ О ПРИМАТЕ НАЦИОНАЛЬНОГО ФАКТОРА…

К мировому господству сильные мира сего стремились всегда: несмотря на трудности достижения этой цели, она играла роль путеводной звезды.

Так что идея эта не нова. Но то, что никому и никогда не удавалось ее осуществить, кое о чем говорит.

Александр Македонский в свое время отступил: античный мир даже не пытался выйти за границы «цивилизованного» Средиземноморья; Батый, который, как считают многие историки, имел возможность ворваться во Францию и на Апеннинский полуостров — даже не рискнул это сделать; Бонапарт закончил свои дни на крошечном острове святой Елены в Атлантике, а Гитлер — на полу подземного бункера, последней территории Третьего рейха.

Ничего не поделаешь — так устроен мир. Он всегда многополюсный. И если агрессору на короткое время по тем или иным причинам удается временами получить заметное военное преимущество и потеснить соседей, остальные, из чувства самосохранения, очень быстро забывают старые обиды и даже идеологические разногласия, и организуют единый фронт борьбы. Самый характерный пример такого боевого содружества — антигитлеровская коалиция в годы Второй Мировой войны.

Потому что никто не желает добровольно кому-то подчиняться, никто не желает признавать чью-либо власть над собой. Все жаждут свободы и независимости. И потому даже те государства, которые объективно выглядят более слабыми на общем фоне, стремятся объединиться в союзы и коалиции, чтобы защититься от агрессии более сильных соседей.

…Именно исходя из этой концепции, Маркс и Энгельс считали возможной победу социалистической революции только одновременно в большинстве капиталистических стран, потому что она могла произойти лишь в наиболее отсталых, наиболее слабых звеньях цепи и чтобы не допустить вероятную реставрацию капитализма извне, этих нестабильных звеньев должно было быть числом поболее.

Правда, патриархам обществоведения довелось коснуться этого вопроса лишь теоретически. Ленину же пришлось, благодаря невероятному стечению обстоятельств, приведшему его во власть, столкнуться с этим явлением при более реальных обстоятельствах.

И первая ласточка для него на этом поприще — это Брестский мир. Согласно доктрине ортодоксальных марксистов, в лице прежде всего Троцкого, Советская власть в России — ничто по сравнению с перспективой мировой революции. И потому Троцкий, ведущий как руководитель советской делегации переговоры с немцами в Бресте, с чистой совестью, разумеется, в его понимании, провоцирует их своим тезисом «ни мира, ни войны» на вторжение в беззащитную, вследствие развала старой, еще царской армии, Россию, и неизбежное как следствие этого , по его, Троцкого, мнению, революционное выступление германского пролетариата.

Причем, совершенно не заботясь о судьбе большевистского Совнаркома. Ведь Россия — это всего лишь топливо для разжигания пожара мировой революции.

А немцы, вместо предполагаемого Троцким раздувания ими пожара мировой революции, уютно устроившись в вагонах пассажирских поездов, от Риги, Минска и Бессарабии в считаные дни докатились до Пскова, Белгорода и Ростова-на-Дону. И это счастье большевиков, что Германия уже тогда, в феврале 1918 года, стояла на грани военного поражения на Западном фронте. Задача России была просто удержаться, устоять против такого же усталого противника в течение нескольких недель.

…Но зато через два с лишним года, летом 1920 года ситуация изменилась. Она благоприятствовала тому, чтобы боевой клич Первой Конармии Буденного «Даешь Варшаву!», «Даешь Берлин!» получил бы свое практическое применение.

Ведь в случае падения Варшавы путь на Запад был бы открыт: кроме Польши, сопротивляться в Европе, обескровленной годами Первой Мировой, было некому. И сам глава Польши Пилсудский считал, что

«эта война чуть не перевернула судьбу всего цивилизованного мира».

Но случилось «чудо на Висле»: Пилсудский разгромил советские армии под Варшавой.

Правда, если бы на месте Тухачевского оказался бы другой, более грамотный, командующий, или после серьезной, но отнюдь не решающей неудачи Советское командование подтянуло бы дополнительные силы и возобновило наступление и прорвалось к Варшаве, то советские войска вышли бы-таки к германским границам, и почему бы тогда

«не подбросить сухих поленьев в тлеющие угли немецкой социалистической революции».

Но история не признает сослагательного наклонения: просто Ленин увидел воочию, что пролетариат соседних стран вовсе не ждет прихода Красной Армии, вовсе не стремится сбросить свою национальную буржуазию и любое вторжение на чужую территорию рассматривается ее населением не как освобождение от ига капитала, а именно как классическая оккупация.

Что же увидел Ленин в польско-советском столкновении?

А увидел он то, что каким-то образом, вдруг, отступающий к своим границам, почти деморализованный враг, будучи прижатым к Висле, меняется на глазах.

И откуда что берется…

Самоотверженность и героизм польских солдат, этих одетых в армейские шинели вчерашних рабочих и крестьян, и национальный подъем и готовность защитить свое Отечество от «освободителей», и толковые, неожиданно решительные действия бывшего австро-венгерского офицера Пилсудского, сыграли свою роль.

И не мог не понять Ленин, что продолжение войны с Польшей потребует напряжения всех сил, а это чревато самыми негативными последствиями и … просто рискованно, потому что у него в тылу — разруха народного хозяйства, разочарованный пролетариат, готовый вот-вот взорваться Кронштадт; у него в тылу «черный барон» Врангель.

И когда белые вышли с ПЕРЕКОПА в Северную Таврию, для Ленина не было вопроса, кого из противников надо добивать. И переброшенная с польского фронта Первая Конармия, ворвавшись в Крым, завершает гражданскую войну в Европейской части России.

Продолжим наши рассуждения на эту тему, перебросив временнОй мостик на два десятилетия вперед.

…Гитлер и Сталин или Сталин и Гитлер, как угодно: от перемены мест слагаемых сумма не меняется, это две одиозные фигуры. Но Гитлер стремился к мировому господству, а Сталин — к мировой революции.

В чем разница? Прилагательные одинаковые, но существительные разные, и это как раз тот случай, когда имя существительное меняет весь смысл фразы.

Каким путем мог Гитлер достичь своей цели? Только военным.

Ведь согласно доктрине национал-социализма, арийская раса является высшей, и именно она должна стать господствующей: все остальные предназначены на роль рабов. Но согласятся ли государства с не арийским населением добровольно войти в состав Третьего рейха на таких условиях? Значит, их придется завоевывать. Значит, война неизбежна.

Но у Сталина ситуация была совершенно другая. Потому что коммунисты утверждали, что они борются за утверждение власти трудящихся, а буквально во всех странах трудящихся гораздо больше, чем так называемых эксплуататорских классов, а это уже залог того, что в любом буржуазном государстве неизбежна социальная революция, и это государство победившей социальной революции также неизбежно может и должно войти в состав СССР. Ведь для этого нужно только раздуть пожар мировой социальной революции, после чего весь мир сам скатится к ногам руководителей Советского Союза.

Эти рассуждения — образчик так называемого вульгарного социализма, который настолько превозносит идею классовых интересов, что совершенно не учитывает национальную составляющую мировоззрения отдельно взятого народа.

А ведь только двумя абзацами выше мы уже утверждали, что пролетариат соседних стран вовсе не ждал прихода Красной Армии, вовсе не стремился сбросить свою национальную буржуазию и любое вторжение на свою территорию рассматривалось ее населением не как освобождение от ига капитала, а именно как классическая оккупация.

Одним словом, налицо имеет место быть примат национального фактора над интернациональным, примат национальной составляющей над классовыми интересами, даже если выразителями и носителями этих интересов являются братья по классу, но граждане другой страны. И это последний гвоздь в крышку гроба так называемого пролетарского интернационализма.

Мне вспомнился сейчас один эпизод из далекого, почти 70-тилетней давности прошлого.

Начало 60-х годов прошлого века. На Кубу, только что изгнавшей диктатора Батисту, зачастили советские эмиссары разного ранга.

И вот в газете «Известия» того времени появляется очерк писательницы Ванды Василевской (ее повесть «Радуга» военных лет имела большую популярность) о беседе с одним из руководителей Повстанческой армии Фиделя Кастро. Речь идет о политических симпатиях к разного рода массовым движениям, о том, каким мировоззрением руководствуются соратники Фиделя.

Советская писательница всячески подталкивает своего визави к признанию влияния идей научного социализма на кубинскую революцию.

И тут её собеседник выдаёт на-гора совершенно не приемлемое для интервьюера признание: он против коммунистов. Ванда в смятении:

— Но почему?

— Да потому, что коммунисты выступают за пролетарский интернационализм..

Дальнейшая часть интервью посвящена мастер-классу политического ликбеза, который продемонстрировала писательница, помогая кубинцу избавиться от «незрелого» мышления.

Не правда ли, этот пример подтверждает высказанную несколько выше точку зрения насчет примата национального фактора: не подкованный политически в достаточной мере кастровский «барбудос» интуитивно ощущает всю фальшь навязываемого ему мировоззрения.

…Итак, продолжаем основную тему.

Иными словами, надежды большевистских лидеров на Германию, которая якобы была готова вспыхнуть от первой спички, не сбылись: не дошли красные кони до Берлина и Кенигсберга, и не дано нам знать, что бы с ними стало, если бы дошли.

Но история всегда предоставляет достаточное количество аналогов для размышления.

В конце 1918 года начавшая набирать силу Красная Армия вошла в Латвию: 18 декабря советской стала Валка, 22-го — Валмиера, 23-го — Цесис. 3-го января была взята Рига. Но никакой вспышки революционного подъема среди населения не наблюдалось. Наоборот, все разношерстные, до этого враждующие друг с другом антибольшевистские силы сумели на время забыть о распрях, и уже 2 мая 1919 года немецкая дивизия фон дер Гольца в союзе с местным ландсвером заняла столицу Латвии. В начале января 1920 года советская власть в этом прибалтийском государстве пала.

Можно по-разному оценивать действия немецких войск в Прибалтике, но факт остается фактом: именно немецкие части составили то ядро, вокруг которого объединились антисоветские группировки.

И если уже тогда, зимой 1919 года, через два-три месяца, после заключения унизительного для Германии Компьенского перемирия, после катастрофического поражения и тяжелейшего хронического кризиса в экономике, после недолгих берлинских беспорядков, так и не обернувшихся ожидаемой гражданской войной, навстречу приблизившейся Красной Армии — вот она, помощь пролетарского интернационализма! — армия Германии выслала не революционных солдат и матросов, этих вестников мировой революции, а верные присяге кайзеру полки, эту армию отбросившие, почему это явление не могло повториться и летом 1920 года?

И потому совершенно очевидно, что организуй Тухачевский наступление на Берлин как типичный оккупант или как поджигатель немецкой революции, но с оружием в руках, немецкий народ воспринял бы это как классическую оккупацию, а не как интернационалистскую помощь, и ответил бы адекватно.

Тем более, что буквально накануне в своем приказе по войскам в Минске советский командующий прямо указал, что на своих штыках Красная Армия принесет измученным войной народам Европы свободу и счастье. Так и написано в приказе «…на своих штыках».

Из всего высказанного можно сделать определенные выводы.

Принести революцию на штыках в другую страну можно, лишь преодолев сопротивление широких народных масс, которые справедливо рассматривают войска «армии-освободительницы» как интервентов. И опыт Красной Армии, которая уничтожая нацизм в Европе, пришла в страны Восточной Европы под флагом армии-освободительницы , и «помогла» этим народам в установлении совершенно другой экономической формации, подтверждает этот тезис.

Потому что даже через полвека существования навязанного этим странам режима «народной демократии» Восточная Европа поспешила избавиться от него при первой же возможности после распада Советского Союза.

Но когда армия какой-либо страны приходит в другую страну, то найти внутри этой «революционизируемой» страны какую-нибудь социальную группу в качестве союзника очень затруднительно. События в ноябре 1956 года в Венгрии и в августе 1968 года в Чехословакии это наглядно подтверждают, ибо население этих стран не без основания рассматривало такие социальные группы как коллаборационистов.

И потому очень предсказуем обратный результат. Если даже государство — сосед, — допустим, Афганистан 80-х годов прошлого века,-разваливается и условия для социальной революции со— зрели и гражданская война уже разгорелась, то ввод иноземных войск для «оказания интернациональной помощи» вовсе не обязательно поможет победить угнетаемым классам, а, наоборот способен резко сократить социальную базу революции и даже привести к ее поражению. Войска «дружественного социалистического государства вышвыриваются при этом обратно, и о новой революции приходится надолго забыть.

Выше был упомянут тезис о том, что население любой суверенной страны больше всего ценит свою национальную свободу и всеми силами противится угрозе утраты ее, даже если эта угроза исходит от сил, которые из пределов страны несут освободители трудящегося народа от социального зла.

И действительно, идеей мировой революции «болели» главным образом ортодоксальные, витающие в эмпириях, марксисты. А марксисты-прагматики были реалистами.

Ведь Ленин грезил мировой революцией в 1918 году, когда был уверен, что без победы ее хотя бы в Германии, без красного Берлина и поддержки железных германских дивизий советский режим падет. Но когда стало ясно, что большевики в России победили и устояли, мысли о походе на Берлин ушли на второй план.

И самое главное. Когда Ленину приходилось выбирать между властью и чем бы то ни было еще, Ленин всегда выбирал власть. И никогда этой властью, столь легко и нежданно свалившейся ему в руки, Ленин не рисковал, никогда и ни при каких обстоятельствах. Ему мировая революция нужна была ради сохранения власти, а не власть ради инициирования мировой революции.

И получив эту власть в свои руки, он ни на минуту ею не рисковал ради любых, самых радужных перспектив в мировом масштабе.