Виктор Соколовский: Был месяц август

Почему? Почему государство, в котором ничего не напоминало о кризисе 1917 года, прекратило существование? По одной простой причине: государство оказалось никому не нужным. Оно было нежизнеспособным.

Виктор Соколовский

БЫЛ МЕСЯЦ АВГУСТ

„Люблю все старое: старых друзей, старые времена, старые обычаи…“ По части „старых времен“ у Оливера Голдсмита найдется много единомышленников. Люди проводят в прошлом так много времени, что начинаешь сомневаться: а живут ли они сегодня вообще? Особенно много „погруженных“ в прошлое на постсоветском пространстве. Времена, к которым обращены мысли и чувства ностальгирующих, — главным образом советские. Одни любят времена СССР за то, что никогда в них не жили. Другие — за то, что были тогда молоды…

Напоминание об августовских событиях 1991 года в Москве вряд ли вызовет у них радостные чувства. Память перекинет „мостик“ от августа к декабрю — к соглашениям в Беловежской пуще и прекращению жизни советского государства. Миллионы людей по сей день уверены, что СССР стал жертвой дьявольского плана, рожденного в недрах Госдепа. Но и у тех, кто не болеет ностальгией и чрезмерной подозрительностью, нет-нет да и защемит сердце при мыслях о Победе, о стране „мечты и романтики“, о неповторимой музыке, великой литературе и великом кинематографе…

Однако как быть с правдой, открывшейся в августе 91-го года? А она проста и безжалостна. Ни один человек не вышел защищать людей, объявивших себя верховной властью и желавших вернуться к привычной „стабильности“. Миллионы коммунистов и „сочувствующих“ пальцем не пошевелили, чтобы поддержать ГКЧП! И в декабре, когда главы трех союзных республик объявили о ликвидации СССР, на улицы с протестом не вышел ни один человек.

Почему? Почему государство, в котором ничего не напоминало о кризисе 1917 года, прекратило существование? По одной простой причине: государство оказалось никому не нужным. Оно было нежизнеспособным.

Шесть человек, закрывших историю СССР, руководствовались отнюдь не только жаждой личной власти, но и сознанием того, что идея, питавшаяся насилием и кровью, цементировавшая империю 74 года, умерла, а другой просто нет. Как нет и всего того, что существовало до октября 17-го.

И они знали: протестов не будет. Свое государство по вольной волюшке могут отстаивать граждане, но не холопы, которыми и были советские люди. Пока мозги дурманит идеология, а вера укрепляется кровью и страхом перед „тройками“, лагерями и заградотрядами, холоп способен на многое. Но нет всего этого — и нет ничего!

Казалось, история государства-монстра, доказавшего своей смертью собственную абсурдность и ненужность, должна была привести людей к какому-то новому знанию… И все казалось благоприятствовало этому: исчез идеологический „каток“, открывались архивы, человек вышел из информационного вакуума…

„… Россия шествует только в направлении своего собственного порабощения…“ — прошедшие годы подтвердили давние слова Чаадаева. „Cвоего собственного порабощения“ — именно так. Не привносимого кем-то, а выбираемого по собственной воле!

Осознание этой реальности стало для очень многих настоящим шоком. Оказалось, что никакого „обманутого“ народа, как думали они, в природе не существует! Народ адекватен своей истории, своим тиранам. Слово „обман“ справедливо применять к тому, кто хотел бы знать правду и был обманут. Но не к тому, кто простит все, кроме правды о себе, а значит, и о своей истории! А для изложения ее сути всего-то и нужно — продолжить начатую нами мысль Чаадаева:

„Россия шествует только в направлении своего собственного порабощения и порабощения всех соседних народов.“

Начиная с августа 1991 года, РФ прошла путь от свержения памятника Дзержинскому до сегодняшнего желания… водрузить памятник на прежнее место. Символы возвращаются, а значит, колесо российской истории сделало полный оборот. И снова перед нами громада тоталитарного государства. Но теперь уже откровенно агрессивного, фашистского толка.

„Россия шествует только в направлении своего собственного порабощения и порабощения всех соседних народов. И потому было бы полезно не только в интересах других народов, а и в ее собственных интересах — заставить ее перейти на новые пути“.

В нескольких строчках Чаадаева — и суть истории России, и требование жесткости в отношениях с ней.

Руководствуйся западные элиты „формулой“ Чаадаева, дай они себе труд заглянуть в крошечный по объему меморандум военного министра генерала Куропаткина Николаю II от 1900 года, где указано, что число мирных лет империи можно пересчитать по пальцам, а подавляющее количество войн велись с агрессивными, захватническими целями (слова „агрессия“, „захватнические цели“ использует сам Куропаткин), пойми они, с какой „наследственностью“ (включая советскую) имеют дело, мир выглядел бы сегодня по-другому.

В конце 80-х и в первой половине 90-х Россия критически зависела от Запада. Свяжи западный мир предоставление помощи с проведением декоммунизации России, с судом над тоталитаризмом, существовала бы и (пусть небольшая) вероятность вырвать Россию из состояния многовекового анабиоза, повернуть ей, говоря словами Шекспира, „глаза зрачками в душу“!

Но западный мир оказался абсолютно не готовым к краху СССР. И вместо декоммунизации (которую можно было бы сравнить с денацификацией Германии) он предложил России в качестве „лекарства“ политику вестернизации, полагая, что рынок, демократические институции, займы и инвестиции, а также перспективы стать частью западного мира, сами по себе выведут Россию на новые пути…

А что же трагедии, которым август 91-го поставил точку?

Ничего! Поговорили и… „проехали“!

„Мы так удивительно шествуем во времени, что, по мере движения вперед, пережитое пропадает для нас безвозвратно“, — писал Чаадаев.

А разве следует ожидать иного в истории, где ничего глубоко не проживается, не осмысливается?

Лишь „всхлипы“ ностальгирующих возвращают нас то и дело к советским временам. И никто не вспоминает о тех, кто хотел совсем немногого: жить, любить, растить детей… Их были миллионы и миллионы — попавших в безжалостный замес, ставших пылью, навозом истории… А может, их просто не было?!

Прошли десятилетия. Другая эпоха, другая Россия…

Но почему же все чаще вспоминаются строки Игоря Кохановского, написанные за два года до августа 91-го?

„Сначала били самых родовитых,
Потом стреляли самых работящих,
Потом ряды бессмысленно убитых
Росли из тысяч самых не молчащих.
Среди последних — всё интеллигенты,
Радетели достоинства и чести,
Негодные в работе инструменты
Для механизма поголовной лести.
В подручных поощряя бесталанность,
Выискивала власть себе подобных.
В средневековье шла тоталитарность,
Создав себе империю удобных,
Послушных, незаметных, молчаливых,
Готовых почитать вождём бездарность,
Изображать воистину счастливых,
По праву заслуживших легендарность…
Держава, обессиленная в пытках,
Ещё не знала о потерях сущих,
Не знала, что КОЛИЧЕСТВО убитых
Откликнется ей КАЧЕСТВОМ живущих.“

Что это? Разговор о прошлом или…?

Лишь сегодня, глядя на „качество“ живущих, можно по-настоящему судить о сущности давних потерь.

Когда миллионы людей, владея доступом к информации, не из страха или по принуждению (как это было когда-то), а добровольно ассоциируют себя с государственной ложью и насилием и считают, что их страна стоит выше международного права и справедливости, следует говорить о настоящей катастрофе сознания — о том, что процессы расчеловечения, запущенные в прошлом веке, привели людей к добровольному отказу от того, что составляет главное в понятии „человек“!

Когда матери, благословляя детей на убийства в другой стране, говорят о том, что их дети едут „защищать Россию“, когда оккупированные территории суверенной страны называют „освобожденными“ — когда реальность становится иллюстрацией к Оруэллу, а знаменитая „цепочка“ британца „война — это мир, свобода — это рабство, незнание — сила“ дополняется оксюмороном „фашизм — это антифашизм“, тогда вспоминаются слова Николая Никулина — солдата Великой войны прошлого века: „Надо думать, эта селекция русского народа — бомба замедленного действия: она взорвётся через несколько поколений, в XXI или XXII веке, когда отобранная и взлелеяная большевиками масса подонков породит новые поколения себе подобных“.

(Николай Никулин, „Воспоминания о войне“)