Эдуард Малинский: Спасибо за совместно прожитые годы…

Стрелки на часах нашей совместной жизни медленно, но неотвратимо двигались к цифре «12». Мы уже были в пределах досягаемости «Клуба долгожителей», т.е. тех, возраст которых измеряется алгоритмом (90+), в соответствии с классификацией ВОЗ.

Эдуард Малинский

СПАСИБО ЗА СОВМЕСТНО ПРОЖИТЫЕ ГОДЫ…

Памяти верной подруги жизни и преданного
товарища по семейной упряжке посвящается.

Слова эти я заказал выбить в качестве эпитафии на могильной плите моей безвременно ушедшей половинки.

И посвящается этот очерк памяти ушедшего в мир иной самого близкого мне человека, верной подруги моей жизни на протяжении свыше 66 с половиною лет.

Это случилось 29-го августа 2026 года…

Наша совместная жизнь продолжалась 66 лет, 6 месяцев и 16 дней. Нам, и мне, и ей, казалось, что эта жизнь будет вечной: настолько она выглядела гармоничной, естественной, что всякая мысль о том, что когда-нибудь она, как и все земное в этой жизни, должна завершиться — ведь в этом подлунном мире все имеет свой конец — выглядела просто нелепой: ну, зачем, спрашивается, чтобы что-то хорошее уходило, если всем участникам этого процесса так уютно и хорошо. О возможности же печальной перспективы даже просто не хотелось предполагать!

Но, будучи реалистами, мы отлично понимали ее неизбежность, втайне рассчитывая именно на свой первоочередной уход из этого мира: перспектива остаться в живых в одиночестве не прельщала никого.

Но законы нашего земного бытия существуют объективно, вне зависимости от нашего сознания и желания.

А ведь так удобно спрятаться под их прикрытием и защитой, но

«этого не может быть, потому что не может быть никогда»,

как рассуждал отставной ротмистр в чеховском «Письме ученому соседу»: однако,… к сожалению, все имеет свой конец!

…И вот поставлен зловещий диагноз — болезнь Паркинсона, который существенно ограничивает двигательную деятельность, — а ведь движение — это жизнь, — и, следовательно, ограничивает и саму жизнь.

Да, жизнь начинает угасать. Больно и мучительно быть не только участником этого процесса и ощущать непосредственно на себе его воздействие, больно и мучительно наблюдать этот процесс со стороны, потому что вследствие отсутствия движения мышцы постепенно атрофируются, и человек обречен на медленное умирание. Не дай бог, не только испытать на себе это состояние, но и даже быть свидетелем этого процесса у другого человека.

А процесс этот развивался неотвратимо, по своим последствиям, и был весьма продолжительным, по времени своего развития. И очень больно быть свидетелем этого зловещего события, в том числе, от сознания своего бессилия каким-то образом повлиять на его исход.

Вердикт врачей был однозначным: ничем помочь нельзя, процесс ухода из жизни набрал силу и стал неизбежным, поэтому самое гуманное отношение к умирающей — это предоставить ей возможность спокойно уйти в лучший мир.

И если заголовок этой статьи отражает моё чувство благодарности к ушедшему в лучший мир человеку за совместно прожитые годы, то в качестве подзаголовка мне кажется вполне оправданным подчеркнуть количественную характеристику этого явления, а именно:

«Шестьдесят шесть лет в строю.»

Не скрою: этот подзаголовок является несколько перефразированной копией заглавия мемуаров видного российского и советского военного дипломата Алексея Алексеевича Игнатьева «Пятьдесят лет в строю», и рассказывает эта книга о служении Отечеству на протяжении полувека.

Я же хочу рассказать о еще более продолжительном времени существования нашего семейного союза, о котором в одном из поздравлений в наш адрес еще ранее, к пятидесятилетию оного, как говорится, скрупулезно, было подмечено:

Хоть не мосфильмовский сценарий
Вам уготовлен давний столь,
Но вы всю жизнь в отличной паре
Свою сыграли вместе роль.

Подмечено оно, возможно, и скрупулезно, но не совсем точно соответствует фактам, а именно: мы не играли никакие роли, мы просто жили. Играют на сцене, а в жизни живут, и живут не по заранее написанному плану или сценарию, а по жизненным реалиям: здесь и сейчас.

Но если все-таки вернуться к метафоричности выражений, то можно согласиться и с подобным утверждением.

Завязка сценария нашей совместной жизни была такова, что не могла даже присниться самому удачливому любителю оригинальных сюжетов. Судите сами.

Февраль 1960 года. Моя полугодичная, после окончания института, субполярная — действие разворачивалось близко от северного полярного круга — одиссея трудовой деятельности в должности строймастера в СМП-369 Дорстройтреста Октябрьской ж.д. на станции Кемь, завершилась.

Да-да, в той самой Кеми, которую управдом Бунш в обличьи Ивана Грозного из комедии Леонида Гайдая вознамерился отдать шведам, — а Кемь основана была еще в 1300 году и исправно охраняла рубежи Российского государства все это время (в этом месте вполне уместно сделать паузу: очень печально, что Кемь, пройдя столь длинный путь, близится к закату своего существования как городское образование: 65 лет назад, в период моего пребывания там, она насчитывала 35 тыс. населения, сейчас её население уменьшилось более чем в два раза), правда, она все-таки не исчезнет с географической карты, но только благодаря своему местоположению на железной дороге; правда, в перспективе ей придётся удовлетвориться статусом уже не города, а обычной железнодорожной станции. Такова судьба многих современных поселений, которые из губернских центров — например, Тобольск — превратились в населенные пункты областного подчинения)

Итак, субполярная моя одиссея завершилась переводом меня в город Томск, в институт Томскгипротранс на должность инженера отдела изысканий.

Уже прибыв в Томск, я обнаружил у входа в здание вывеску с еще старым названием учреждения Томскжелдорпроект, что свидетельствовало о том, что этот институт еще совсем недавно находился в подчинении ГУЛАГу в системе МВД.

Сказать, что процесс моего перемещения из Кеми в Томск был довольно сложным мероприятием, значит, ничего не сказать: ведь речь шла о смене юрисдикции разных министерств, Министерства путей сообщения и Министерства транспортного строительства, и требовал большой подготовительной работы с моей стороны. Но, слава богу, все имеет свой конец, и, наконец-то, у меня в руках проездные документы до станции Томск.

А вот теперь начинается та самая цепочка случайностей, которая привела к встрече с моей самим богом посланной, но безвременно ушедшей половинкой.

Вполне естественным выглядело мое желание перед отъездом в далекую Сибирь — неизвестно, когда еще удастся получить отпуск — посетить на пару дней отчий дом в Киеве. Именно тут начинается завязка сюжета.

Мама напомнила, что в ноябре 1941 года, когда мы в процессе эвакуации прибыли в заваленный по самые крыши снегом Омск, нас, по законам военного времени определили на постой в дом, под опеку проживающей там семьи.

Дело осложнялось тем, что в дороге я, — а было мне в ту пору 4,5 года, — заболел воспалением легких и корью в придачу, — корь — очень заразная болезнь, — в семье же хозяев дома была годовалая девочка, и сколько потребовалось усилий, чтобы не дать инфекции возможности распространиться!

Когда я выздоровел, мы съехали с этой квартиры на другую, поближе к месту работы мамы, но теплые отношения с этой семьей и наше чувство благодарности к ней сохранилось. Долгое время, даже после возвращения в Киев после эвакуации, мы обменивались поздравлениями к праздникам, но, как обычно бывает в этой жизни, проявления взаимных симпатий постепенно угасли в рутине повседневности.

И вот сейчас я еду в Томск: это же возможность для проявления чувства благодарности… Словом, мама строго наказала мне дать телеграмму — адрес-то в Омске мог с тех пор и не измениться — с просьбой встретить поезд, чтобы я смог передать небольшую посылочку с незамысловатыми гостинцами из столичного города для провинции. Я, разумеется, не возражал.

И вот начинается каскад случайностей. За час до прибытия киевского поезда в Москву в наш вагон вошла кассир с московского вокзала с предложением приобрести или закомпостировать билеты из столицы по разным направлениям, чтобы не тратить на это мероприятие время в Москве. Я с удовольствием приобрел билет в прицепной к хабаровскому поезду №6 вагон Москва–Томск.

Чувство этого удовлетворения постепенно угасало по мере приближения к столице: поезд явно опаздывал. В итоге я едва успел перебраться с Киевского на Ярославский вокзал, чтобы успеть на нужный мне поезд и послать телеграмму в Омск, конечно, не успел. Вот она, случайность первая.

В дороге я тоже не мог это сделать — вагон был прицепной, в самом хвосте состава и потому добраться до здания вокзала и успеть послать телеграмму было проблемой — и я уже почти смирился с мыслью о не состоявшемся омском рандеву, что, признаться, меня не очень-то огорчало, тем более, что ехал я в купе с двумя молодыми женщинами, которые, как выяснилось, по мере углубления знакомства, оказались инженерами-электриками с места моей будущей работы.

Но на арене жизни появилась случайность под №2 — в г. Кунгур в наш вагон зашла почтовый работник с предложением отправить телеграммы, чем я и не преминул воспользоваться, и телеграмма соответствующего содержания была составлена. Отныне для меня Кунгур — это город не только достопримечательностей в ипостаси ледяных пещер, но и необходимое звено в цепочке тех случайностей, которые способствовали нашей встрече.

И вот то самое утро 16 февраля 1960 года. Проснулся я поздно, около 10 часов утра по местному времени, — с разницей в три часа по сравнению с московским временем — когда поезд уже загрохотал по мосту через Иртыш. Схватив узелок с киевскими гостинцами, и, накинув на плечи свою «москвичку», я выскочил на перрон. Собственно говоря, это уже было за пределами вокзального перрона — вагон наш, напоминаю, был прицепным, последним, и у вагона был единственный встречающий — молодая девушка в черной шубке. Я решительно направился к ней.

— Вы, вероятно, Рая?

— С той же степенью вероятности, что вы — Эдик.

— Значит, это вам, — сказал я, протягивая ей мамин узелок. Про себя я отметил элегантность ответа, что свидетельствовало уже кое о чем.

Мы прохаживаемся вдоль вагона, непринужденно ведя светскую беседу. Стоянка поезда по расписанию 20 минут, время неумолимо отсчитывает эти минуты, девушка, определенно нравится мне все больше, нужно что-то делать…

— А где же ваша мама?

— Она немного приболела и просила вас, если это возможно, задержаться, чтобы увидеться.

— Что вы, что вы. Я и так опаздываю, экспедиция в Братск на носу.

Прогулка продолжается, девушка нравится мне все мне все больше и больше, я чувствую, что нельзя упускать эту возможность познакомиться поближе, нужно же что-то делать, но каким образом? И тут небо посылает мне шанс — приглашение последовало еще раз:

— А мама так хотела вас увидеть..

Вообще-то, я не сторонник принятия скороспелых, уж не говоря об авантюрных, решений, но, как видно, жизнь до сих пор и не ставила передо мною таких требований, но на сей раз…

Вот он, зов судьбы… Ну, решай же, «время не ждет», как у героя Джека Лондона.

И я принимаю, наконец, решение. Бросаю ей: «Жди меня здесь!» И рванулся ко входу в вагон…

Лихорадочное собирание разбросанных вещей в рюкзак, неопределенное мычание в ответ на недоуменные вопросы спутниц по купе: «Потом, потом, в Томске…» Едва успел забрать свой билет у проводника, и уже на ходу вывалился из вагона. Операция успешно завершилась: переоделся я окончательно, сменив дорожную одежду на цивильную, уже в станционном туалете.

Мы тут же закомпостировали билет на завтра в тот же прицепной томский вагон к той же хабаровской «шестерке» и отправились на трамвае к месту назначения.

Прошло более 15 лет с нашего отъезда из Омска. Мне было тогда семь лет, и в памяти об Омске тех, военных лет ничего не осталось: все было в диковинку. Да я и не старался особо впечатляться городскими пейзажами: все моё внимание было зациклено на спутнице. Она мне нравилась все больше и больше.

После приезда в дом и встречи с её мамой (папа её умер несколько лет назад) и обеда по этому случаю, мы пошли бродить по городу и говорили, говорили без конца, обо всем.

Два года назад она закончила медучилище, с отличием, и работает медсестрой в детской больнице. Осенью собирается поступать в мединститут, тут же, в Омске. Шансы для поступления были и неплохие: красный диплом медучилища и два года практического стажа. Правда, имел место быть наш общий недостаток: инвалидность 5-й графы… Но о грустном думать не хотелось…

Финишем того длинного дня было посещение к/театра «Победа» в помещении бывшего католического собора в городском саду и просмотр фильма «Свинарка и пастух», память сохранила и эту деталь.

Следующим утром я отбыл из Омска: было решено наладить переписку и дать времени возможность проверить прочность возникших между нами отношений и чувств друг к другу. А они, эти чувства уже переполняли наши души. Но проявиться им в данное время возможность предоставлялась разве что с помощью эпистолярного жанра, в переписке, ибо очное наше знакомство, повторяю, длилось всего сутки.

Прибыв к месту моей будущей работы и не успев даже осмотреться, был я отправлен в экспедицию в Братск на изыскания трассы автодороги от поселка Гидростроитель — Братск-6 — до будущего ДОКа, т.е. деревообрабатывающего комбината. На этих изысканиях я пробыл до мая. И все это время — больше двух месяцев — шла между нами оживленная переписка.

Я берегу эти выцветшие от времени листки более чем шестидесятипятилетней давности! Эта пачка наших писем — это письма и Раины ко мне и мои к Рае, т.к. она тоже сохранила эту переписку — еще ждет своей очереди для разбора и анализа.

Так вот, за эти два с небольшим месяца нашей переписки мы настолько узнали друг друга, настолько прониклись взаимными симпатиями, что, встретившись в Омске, куда я вырвался на пару дней в майские праздники, твёрдо решили при первом же удобном случае официально оформить наши отношения. И это после суточного по продолжительности нашего очного общения!

Такова сила эпистолярного жанра, замешанного, конечно же, на взаимных симпатиях!

А в скобках заметим: очень жаль, что в современном мире этот жанр и практически, и даже теоретически прекратил свое существование: кому в голову придёт сейчас писать друг другу письма, если есть возможность личного визуального общения в любое время суток между оппонентами, даже если один из них находится в вагоне чикагского метро, а второй загорает на пляже в Сиднее.

Вот так технический прогресс неумолимо уничтожает целые пласты человеческой культуры! Скобки закрываются.

И эти отношения мы зарегистрировали в Томском ЗАГСе уже 26 мая 1960 года, после чего я уехал в очередную экспедицию на изыскания железной дороги к Усть-Илимской ГЭС, а Рая стала готовиться к вступительным экзаменам в мединститут. Итак, наше очное общение насчитывало не более полудюжины дней со дня знакомства до регистрации брака. А взаимное познание происходило с помощью Почты России!

Этот фрагмент нашей жизни я зафиксировал в поэтической форме, «привязав» стихотворение моего земляка поэта Наума Сагаловского к текущему моменту.

Пом­нишь ли в Томске ка­зён­ный дво­рец?
Там проз­ву­чал для нас марш Мен­дель­со­на…
Прош­тампо­вала слу­живая фея за­кона
Со­еди­нение на­ших сер­дец.
Я те­бя ви­жу сей­час, как тог­да:
Юная, в бе­лое платье оде­та,
Ми­лая, неж­ная, пол­ная све­та.
И небо свидетель, как ты мо­лода!
Но быс­тро кон­ча­ет­ся брач­ный бед­лам,
В ро­ли гос­тей — толь­ко пар­ни из эк­спе­диции на­шей та­ёж­ной,
Да и пред­чувс­твие ско­рой раз­лу­ки тре­вож­ной.
Но с этой ми­нуты — вся жизнь по­полам!

Да, да, именно так: вся жизнь по­полам! И продолжалась эта совместная жизнь свыше 66 лет! Вот так из череды случайностей рождается целая эпоха в жизни отдельно взятых людей! Теперь, к сожалению, приходится это констатировать, в прошедшем времени…

И хотя случа́йность — это результат вероятного и непредсказуемого события — и подтверждается он фактом нашей встречи, но ведь случайность — это еще есть и частный случай закономерности, потому что я уверен в неизбежности и неотвратимости нашей встречи. Почему?

Остановимся немного подробнее на этом.

Вообще-то, я абсолютный атеист и в божье предназначение не верю. Но с некоторых пор мои убеждения подвергаются сомнениям, потому что, если провидческий дар Вольфа Мессинга — это не шарлатанство чистой воды, а имеет в своей основе какую-то материальную сущность, то логически вытекает существование некой «Книги судеб», где записаны каким-то образом фрагменты будущей жизни отдельно взятых субъектов, и кто-то же эти «книги» заполняет определенным содержанием, а некоторые особи, обладающие таким провидческим даром, наподобие того же Мессинга, имеют возможность читать эту «книгу» через особые каналы общения с космическим пространством, живущим по своим таинственным законам.

И очень возможно, что и наша встреча была зафиксирована в анналах этой книги бытия. Вот так рушится материалистическое мировоззрение под напором реальных фактов! Но это уже мистика, а впрочем…

Бытует мнение, что брачное долгожительство — это дело многотрудное. Тут надо выстроить какую-то систему взаимоотношений. К 65 годам совместной жизни многое атрофируется, многое ужесточается, а многое стабилизируется. О том, что атрофируется и ужесточается, лучше не говорить, а вот то, что стабилизируется…

Юношеская романтика постепенно трансформируется в возрастную лирику.

Мы к этой дате — 26 МАЯ — намеревались отметить бриллиантовую свадьбу, но состояние здоровья не позволило это сделать, поэтому мы осторожно надеялись отметить сразу благодатную (для тех, кто тоже надеется, объясняю: это 70 лет брака), но надеждам этим уже не дано свершиться…

Нет надобности в подробностях описывать все дальнейшие перипетии нашей совместной жизни. Просто хочу сказать, что сама жизнь ставила непрерывно перед нами необходимость выбора того или иного способа выхода из возникающих коллизий.

Например, я — постоянно в изыскательских экспедициях, жена — студентка мединститута, проживает в общежитии нашего проектно-изыскательского института. В те редкие дни, которые выпадают между работой «в поле», удается побыть вместе, приходится нам искать временное пристанище.

Отлично понимал, что сложившаяся ситуация не есть результат чьей-то злой воли: таковы реалии нашей не совсем простой жизни. Масса людей живёт в таких условиях, потому что просто нет иного выхода: «квартирный вопрос» испортил не только москвичей.

Но у нас-то, в частности, был другой выход: в соседнем городе, миллионном Омске, проживала в собственном доме мать жены, и женщине уже в годах трудно содержать громоздкое хозяйство.

И само собою возникает необходимость сделать очередной выбор в жизни: мы переезжаем в Омск, я меняю работу изыскателя на работу инженера-строителя, благо, образование инженера-путейца даёт возможность это осуществить, — жена переводится из одного вуза в другой того же профиля, мы обретаем свое жилище и облегчаем жизнь пожилого человека.

Короче, наш очередной жизненный выбор решает массу проблем в семье: учеба, работа, появление детей, создание уже своего, отчего, дома. Уже есть возможность позиционировать себя не как стороннего наблюдателя, а стать активным участником этого процесса.

Запускается в действие очередной жизненный цикл длиною в 30 лет, цикл обретения житейского опыта, карьерного роста, пополнения семьи детьми, а впоследствии и внуком, и, наконец, убытием на святую землю Израиля.

И, наконец, сейчас, когда минула не только 66 годовщина нашей совместной жизни, а, к сожалению, и сама совместная жизнь, можно подвести окончательный итог этой жизни в Израиле: в октябре этого года исполнится 35 лет со времени нашего прибытия на святую землю.

Можно смело утверждать, что эти годы были не из лучших в нашей жизни, если рассматривать их с точки зрения профессионального роста.

Это было вполне ожидаемо: попасть в возрасте 50 с хорошим плюсом в иную языковую среду, в иную социальную среду — от одного чувства своей невостребованности как профессионала, можно было опустить руки, но моральный долг перед семьёй заставил мобилизовать все свои жизненные ресурсы, и пройти полный цикл «университетского» курса: рабочий в слесарной мастерской и «смотрящий за порядком», т.е. фактически выполняющий функции вышибалы в цехе для людей с ограниченными психическими возможностями в южном Тель-Авиве, тестомес и упаковщик в кондитерском цехе в Холоне, сторож на автостоянке у отеля в северном Тель-Авиве, впрочем, всех «университетов» сейчас и не вспомнить!

За первые десять лет в какой ипостаси только не пришлось перебывать… Да и дорогая моя половина полностью разделила эту судьбу: если учесть, что вершиной её медицинской карьеры в Израиле была должность фельдшера на бат-ямском пляже, — и это после должности главного фтизиатра в миллионном городе в России! — а до этого ей пришлось побывать в разных ролях, в т.ч. и в роли домработницы в израильской семье — и это в возрасте 50+ ! — то нельзя сказать, что в Израиле должным образом распорядились с привалившим ему человеческим капиталом.

Объективности ради отметим, что и Израилю пришлось нелегко: он был буквально погребен под лавиной свалившегося на него человеческого материала. Подумать только: в одночасье на него свалилось 50 тыс. инженеров и 20 тыс. врачей!!!

Ну, а мне в этот промежуток времени только дважды посчастливилось некоторое время поработать в проектных бюро в Ришон-ле-Ционе и Тель-Авиве: и оба раза эти «шарашки» обанкротились прямо у меня на глазах. Мало этого: в одном бюро сотрудников в прямом смысле выкинули на улицу, даже не выплатив не только выходное пособие, но и зарплату за отработанное время.

Вот они, гримасы частного предпринимательства свободного мира…

Конечно, с точки зрения профессиональной, мы оба на святой земле себя не нашли. Приехав сюда в возрасте 51-54 лет, в самом творческом для профессионала возрасте, мы, в силу ряда причин, о некоторых было сказано выше, прежде всего — языковой — оказались невостребованными. Даже при условии, что врач — высшей категории, да и супруг — далеко не последний инженер-строитель, главный инженер проекта. Так сложилась ситуация, авторами которой мы, добровольно приехав сюда, сами и явились.

Но справедливо ли будет считать самих себя стопроцентными создателями такого положения?

Вспомним, что же это было за время…

Конец 80-х годов: посмертные судороги бездарной горбачевской перестройки, угробившей великую страну экономически, и авантюрная политика Ельцина, забившая последний гвоздь в крышку гроба с бренными останками «великого и могучего». В результате почти насильственного внедрения сверху «гласности», различного рода «ускорений» и прочих атрибутов псевдодемократии — коллапс, т.е. процесс разрушения целой структуры под влиянием системного кризиса. Если же более конкретно уточнить, то наступил социальный коллапс — распад общества.

А ведь существовала гораздо более умная альтернатива — это китайская модель перестройки! Видно, и высшее советское, и впоследствии и российское руководство вполне соответствовали характеристике деятелей, которых «в понедельник мама родила».

В результате в Союзе закрывались предприятия, инфляция достигла астрономических размеров: цены выросли в сотни раз, магазины встречали покупателей пустыми полками, на которых сиротливо выглядели емкости с морской капустой и березовым соком. И все это под аккомпанемент издевательски звучащей в данной ситуации песни:

А Родина щедро поила меня
берёзовым соком, березовым соком…

Но березовый сок этот имел горький привкус березовой каши…

В общем, нам казалось, что наступает конец света. И что китайская пословица «Не дай бог нам жить в эпоху перемен» гораздо более уместна в данной ситуации, чем орущие благим матом поклонники Виктора Цоя:

«Мы ждем перемен.»

И в таких условиях нам предстояло в очередной раз в своей совместной жизни, стаж которой в ту пору перевалил за отметку в 30 лет, сделать очередной выбор. И мы его сделали…

Не думаю, что это был неправильный выбор в тех условиях, особенно, если учитывать смену общественно-экономической формации в России. Короче, не вписывалась ситуация в алгоритм:

«Там хорошо, где нас нет.»

Везде было плохо.

В последнее время я достаточно полно познакомился с творчеством моего земляка, киевского поэта Наума Сагаловского, и нужно отметить, что его стихи настолько соответствовали моему внутреннему настроению, что руки непроизвольно тянулись к «привязке» их к конкретным условиям нашей супружеской жизни.

Да, да, это было не подражание, а именно привязка, как в проектном деле «привязывают» типовой проект к определенному географическому пункту в соответствии с конкретными геологическими и климатическими условиями.

Итак, моё «творчество», по сути своей, — это описание нашей супружеской жизни, а по форме своей — «прокрустово ложе» сагаловской поэзии.

Где эта ули­ца? Ули­цы нет..
Наз­ванной име­нем Фе­ди Кры­лова.
Мне она нра­вилась, чес­тное сло­во,
Хоть и не всё уже пом­ню за дав­ностью лет.
Бе­рег ир­тыш­ский, во­да и пе­сок,
Ми­лые зву­ки рос­сий­ско­го ма­та.
Воз­дух там с за­пахом нефть­ком­би­ната,
Жиз­ни ушед­шей за­бытый ку­сок
В го­роде Омске. Ну, где ж этот дом?
Мно­го­этаж­ный, с кры­шею плос­кой, железобе­тон­ной,
Три ком­на­туш­ки и шум за­окон­ный…
Пом­нишь, как жи­ли мы там впя­тером?
Пом­нишь, как ти­хо стру­илась ре­ка,
Слы­шал­ся звон на Се­рова трам­ва­ев.
Ли­пы цве­ли, и Мус­лим Ма­гома­ев
Пел о люб­ви на вол­не «Ма­яка».
Где ж эта ба­рыш­ня, что был я влюб­лен..?
Где эта ба­рыш­ня? Скры­лась ис­чезла…
Как по ве­ленью вол­шебно­го жез­ла,
В ту­мане си­рене­вом дав­них вре­мён.
Ба­рыш­ня? Ба­буш­ка нын­че, то мёд мой, не яд,
На­шей люб­ви — седь­мой уж де­сяток.
Как этот срок не­надё­жен и кра­ток…
Что там гря­дущие го­ды та­ят?
Бы­ла же ведь ра­дость и счастье бы­ло..
Как не­разум­но мы их рас­то­чали…
Ста­рость — не ра­дость, но и бо­лез­ни — не грех,
Вот они, до­жили мы до обе­их…
Где ж на­ша мо­лодость? Там, за буг­ром.
Вспом­ним, поп­ла­чем…А в прав­ду: бы­ла ли?
Пти­цы от­пе­ли, кос­тры от­пы­лали…
Го­ды об­рубле­ны, как то­пором.
Каж­дое ут­ро — с ко­ман­ды: «Го­товсь!»
Служ­ба, зар­пла­та, вол­не­ния, слухи
Де­ти, про­дук­ты, ан­ги­ны, жел­ту­хи,
Плюс — от­го­лос­ки ро­дитель­ских просьб.
Пом­нишь, про­гул­ки по сколь­зкой лыж­не
На бе­регах Ир­ты­ша, там, на ло­не при­роды.
Скуд­ные на­ши ме­довые го­ды
В «луч­шей на све­те» Со­вет­ской стра­не.
На­шу жил­пло­щадь — се­мей­ный очаг,
Теп­лое мес­то для сна и до­суга.
Толь­ко и ра­дос­ти, что дру­гу от дру­га,
Толь­ко и све­та, что в дет­ских очах…
Мо­лодость…Ду­шу се­бе не тра­ви.
Что там за на­ми? Од­ни го­ловеш­ки.
Вре­мя ухо­дит в бе­зудер­жной спеш­ке…
А я ведь ещё не ска­зал о люб­ви…
Прош­лые дни не от­мыть до­бела.
Ку­паны в горь­кой со­вет­ской ку­пели.
Жи­ли, стра­дали, рас­ти­ли, кор­пе­ли.
Мо­жет быть, это лю­бовь и бы­ла?..

Но с этой ми­нуты — вся жизнь по­полам!

Ле­то и осень, жа­ра и дож­ди,
Ра­дос­ти на­ши, на­деж­ды и му­ки,
Де­ти, что бу­дут, а мо­жет быть, вну­ки:
Все впе­реди ещё, всё впе­реди!
Но… го­ды пром­чатся, и два ста­рика
В бо­ли и не­мощи, как в па­ути­не,
Бу­дем мы вмес­те с то­бой на чуж­би­не
Век до­живать… Но об этом по­ка
Нам ещё неиз­вес­тно. Прос­то вдвой­не
Хо­чет­ся лас­ки, по­коя, у­юта..
Ка­нет вол­шебная эта ми­нута –
Счастье нач­нется! И ка­жет­ся мне,
Что суж­де­но нам, как сказ­ка гла­сит,
Дол­го про­жить и уй­ти в од­но­часье.
Ан­ге­лы в не­бе, не­сущие счастье,
Мол­ча спус­ка­ют­ся… Дождь мо­росит…

Сти­хот­во­рение Са­галов­ско­го за­вер­ша­ет­ся на оп­ти­мис­ти­чес­кой но­те, по­тому что ав­тор ис­кусс­твен­но соз­да­ёт ат­мосфе­ру бла­гос­тно­го ожи­дания бу­дуще­го, о ко­тором «по­ка нам ещё неиз­вес­тно».

Ре­аль­ность же нашего бы­тия го­раз­до су­ровее: вот она, без­жа­лос­тно бь­ющая по фи­зи­оно­мии:

Но…го­ды пром­чатся, и два ста­рика
В бо­ли и не­мощи, как в па­ути­не,
Бу­дем мы вмес­те с то­бой на чуж­би­не
Век до­живать…

Вот она, су­ровая прав­да жиз­ни, и заключается она в том, что уже не два старика, а всего один «в боли и немощи, как в паутине» вынужден «в одиночестве доживать свой век на чужбине».

По­ка я за­нимал­ся этим, в си­лу сво­их скром­ных спо­соб­ностей, «по­эти­чес­ким твор­чес­твом», ка­залось, что вып­лесну­тая на бу­магу ду­шев­ная боль по­может пре­одо­леть ох­ва­тив­шую ме­ня деп­рессию, но… не тут-то бы­ло.

Про­честь это сти­хот­во­рение же­не мне уда­лось толь­ко пос­ле нес­коль­ких не­удач­ных по­пыток: сле­зы не да­вали воз­можность за­кон­чить чте­ние. Как вид­но, бы­ту­ющее мне­ние, что с воз­растом лю­ди ста­новят­ся че­рес­чур сен­ти­мен­таль­ны­ми, ро­дилось не на пус­том мес­те.

Стрелки на часах нашей совместной жизни медленно, но неотвратимо двигались к цифре «12». Мы уже были в пределах досягаемости «Клуба долгожителей», т.е. тех, возраст которых измеряется алгоритмом (90+), в соответствии с классификацией ВОЗ.

И единственная мечта наша была — это «сказку сделать былью».

Что суж­де­но нам, как сказ­ка гла­сит,
Дол­го про­жить и уй­ти в од­но­часье.

И ключевое слово здесь, несомненно, предполагалось, это — од­но­часье.

Но и этой мечте — увы! — уже не суждено сбыться: часы нашей совместной жизни уже пробили 12 раз! И, перефразируя известные пушкинские строчки, получим:

Иных — т.е. моей половинки — уж нет,
А прочие — т.е. я — все еще здесь…

Статистика утверждает, что в Израиле ежедневно умирает 150–155 человек: ТАКОВА ЖИЗНЬ, А ЕСЛИ ТОЧНЕЕ, ТО ТАКОВА СМЕРТЬ. И ОТ ЭТОГО НИКУДА НЕ УЙТИ. К НЕСЧАСТЬЮ,

ЭТОТ КОНВЕЙЕР НЕ ЗНАЕТ ОСТАНОВКИ.

…К сожалению, процесс отмирания сознания у СУПРУГИ шел настолько стремительно, что не было даже возможности по-человечески попрощаться, поблагодарить за совместно прожитые годы — а их было, как уже упомянуто, свыше шестидесяти шести. И это сейчас удручает особенно…

И в заключение еще несколько слов.

… По проблемам старости вообще и смерти, в частности, высказывались многие, даже очень многие, отмалчивались разве что самые ленивые.

Евгений Евтушенко в свое время выдал на-гора определение, придавая ему статус императива:

«Красиво стареть — это значит не терять искры в глазах и совести в сердце».

И высказал он эту житейскую мудрость, по свидетельству очевидцев, после посещения уже смертельно заболевшего Роберта Рождественского на даче в Переделкино. А во время визита он одним шагом одолел четыре ступеньки крыльца у входа в дом, что выглядело особенно впечатляюще на фоне немощного Рождественского, с трудом преодолевшего это препятствие.

Уже гораздо позднее, ПОЭТ, возможно, изменил свою точку зрения на старость, после ампутации ноги, и заболев раком, от которого он, в конечном счете, и скончался.

Почему я пустился в эти, казалось бы, несущественные подробности…

Я совершенно убеждён в том, что физически здоровые люди просто не вправе давать рекомендации по ведению образа жизни людям старым и немощным. Потому-то мне гораздо более по душе совет в более ненавязчивой манере от Владимира Маяковского:

Для веселья планета наша мало оборудована,
Надо вырвать радость у грядущих дней!..
В этой жизни помереть не трудно,
Сделать жизнь значительно трудней…
/Сергею Есенину/

Все-таки неистребимо у человека стремление к оптимизму, стремление завершить свое повествование на оптимистической ноте, несмотря на совсем недавнее пережитое…

Потому и завершаем написанное цитатой из «Наставлений навигатору» в штурманских лоциях:

— Придерживаться этого курса! Так держать!
— Есть так держать!