Роман Любарский: Угломер

Навозные мухи собираются в стаю.
Волки кичатся своим Тамбовом.
Я иногда сквозь слова прорастаю
В вашем драконьем лесу тростниковом.

[Дебют] Роман Любарский

УГЛОМЕР

* * *
Я родился на заре космической эры.
Тогда у моей колыбели
склонялись, улыбались, изредка пели
люди разной национальности и разной веры…
Да, я рос под звон хрущёвской капели.
Но «Оттепели» не было на самом деле,
у нас её даже разглядеть не успели.
Хотя возможно и были,
как говорится, отдельные в чём-то примеры.

Мама работала в три смены.
Отца тоже не часто видел дома.
Я ловил бабочек, гонял в футбол
или на велике — до гастронома.
За мной присматривали
суровый дед Николай
и добрая тётушка Вера.
Наша Балка не отличалась
хорошими манерами.
(Не все там были прилежными
октябрятами и пионерами.)
Но для меня это был рай,
в пределах моего
детского угломера.
Речка Бианка, старое кладбище,
сирени, склепы,
в палисаде — райграс, розы, ромашки с герберами.
Мысли мои и мечты тогда
смешны и нелепы.
Все мальчишки хотели стать Гагариными,
слетать на Луну, на Марс и Венеру,
а меня забавляли
Пиф,
жуки-рогачи,
гурами в чужом гигантском аквариуме —
вот что наполняло радостью
мою семилетнюю атмосферу.
По радио:
Чайковский… Майборода… Джавахарлал Неру…
«американские империалисты»…
«план семилетки»… «закрома страны».
А мама, подозвав тётушку,
шёпотом: «Скоро знову не буде шо їсти…».
А та ей в ответ: «Только не было бы войны».

Но война-то пришла… Через полвека…
Со стороны озверевших расейских братков.
Вию подняли заскорузлое веко.
Демоны вырвались из оков.

И сейчас, когда эти слова
переходят
из строчки в строчку,
когда моя к Богу всё короче дорога,
мир стремительно теряет свою оболочку,
а на дворе и в сердце —
одна тревога.

*  *  *
Не завибрирует телефон,
не влетит с письмецом
почтовый голубь…
Всё это дымка, мираж, сон.
Ты считал себя мудрецом,
Но оказалось: «король — голый».
Где этот лик,
что в лиловой мгле
льнул и лучился и пах сиренью?
Сник
и увял, истлел в золе,
стал многоточием к стихотворенью?
Нет!
Моё сердце ещё струит
кровь по озябшим осенним венам.
И если крикну, услышит Крит,
а прошепчу — проснётся Вена.
Не умираю…
Но изредка мгла
заползает в меня, как в город.
А в сердце впивается,
то ли игла,
то ли безлюдья холод.
Вы отучали меня любить,
предавали,
стирая из памяти.
И стала суровою эта нить —
не рвётся в огне
и в морозной замети.
Только дрожит,
держа полюса
небытия и душевного трепета.
Я отдавал вам свои голоса,
но кроме любви
ничего не требовал…

Завтра — дожди.
Опадёт сирень.
Небо ей будет, наверное, в тон.
Ты наденешь свою шагрень.
Вдруг завибрирует телефон…

* * *
Не взлететь быку и не стать Жар-птицей.
Еве первой не полюбить Адама.
Барин всегда сидит за возницей.
А если есть Гамлет, разыграется драма.

Навозные мухи собираются в стаю.
Волки кичатся своим Тамбовом.
Я иногда сквозь слова прорастаю
В вашем драконьем лесу тростниковом.

Оползень — следствие грубых поползновений.
«Москва» покоится мирно под Констанцей.
Жизнь — это сумма счастливых мгновений.
Переменной очень хочется стать константой.

К Рождеству готовятся в Ершалаиме.
Эвэмы зависли, но оживили Маркони.
Шахеды летят в привычном режиме.
«Кентавры» не торопятся двинуть кони.

* * *
Заря слепит? Или слепец горит?
Опять иприт — до мозга, до прожилок…
Madame, вы не виновны,
не причастны к этим бедам.
Я сам сдаю траншеи год за годом…
И от позиционных войн устал.
Устал нещадно. И трещу по швам.
Как Австро-Венгрия в пятнадцатом году.
Я весь из лоскутков:
где здесь Восток? где Запад? Признавайтесь!
Но каждой «жилке» самостийность не нужна.
А более — вредна. За этим — смерть.
Хотя и ей черёд приходит неизменно.
Да будет легким этот переход!
Я что-то написал однажды виртуозно?
Не льстите, милая…
Шекспир, ау! Вы после нашей водки
едва смогли бы написать полусонет.
Но перед Вами все снимают шляпы.
Да будет так и впредь,
доколе наш безумный мир
трагедии, написанные Вами, не сыграет,
похоже, в сотый раз…
А Бог — сквозь смог —
на им поставленный театр взирает
и щурит глаз.

*  *  *
Зима, зима, твои снега вобрали
Небесный свет и силу вешних вод.
Но сколько в твоих снах печали,
Когда неотвратим уже исход…

Так наша жизнь — то мглится, то искрится,
То заметает след, то смотрит в даль.
Вначале — просто чистая страница,
В конце — невыразимая печаль…

Снега — святых и памяти одежды.
Снега — изнанка непроглядной тьмы…
Приходим в мир мы полными надежды.
Но сокрушёнными уходим мы.

Зима, зима, когда же превратится
Твоя слеза в пасхальное вино,
Весна в глазах потомков пусть продлится,
А нас твоё укроет полотно.

Диалектика

Пусть без метафор
и ровных схем,
в дымке густой, что реет вдали:
велика ли заслуга —
гуси
Рим
спасли?
Там были ещё Ромул и Рем,
вскормленные
волчицей
по имени
Лупа.
Волк — сабинов и этрусков тотем.
А у русских нынче другой тотем —
путинская за..па.
У (эх!) русских
из каждого
угла
торчат
самодурство,
лень,
стукачество,
раболепство.
А если где пророс
иной электорат,
для него есть
давно
проверенное
средство.
Для рядовых — дуст,
для избранных — «Новичок».
Да и пуля не дура
на политическом поле.
— Вот так-то, народишко!
Всем молчок!
Иных мы тихой сапой прополем…
— Что уж, нам уж теперь всё равно:
что во-о-оля,
что нево-о-оля.
Вот такое оно роскино…
А у нас на поле своя «бараболя».
Своих самодуров
хоть пруд пруди.
И любителей
комиксов черно-белых.
У них звёзды во лбу
и мандат на груди.
А в мозгу —
туча слов скороспелых.
Всё ж наш самодур
роднее, добрее.
Хоть из ружья
иногда
по крестьянам палИт.
Его
прокурор
легонько «побреет»,
ну и разделит
его профицит.
Наши помпадуры, сатрапы, выжиги,
вскормленные
золотым
тельцом,
никуда не делись —
замаскировались, выжили.
И теперь торгуют
интегральным лицом.
И теперь
с трибун высоких
кричат,
словно
в революционной
картине:
«Как наши раны кровоточат!»
(Носы — в героине,
столы — в осетрине.)
А ты, простофиля-пенсионер,
плати
за лекарства
втридорога.
И гражданам всем
покажи пример:
Жертвуй в борьбе
против лютого ворога.
Так что же…
Не жалко…
Нас так воспитали.
Последнюю гривну готовы отдать.
Только бы дети не умирали.
Только бы не страдала мать.
И пусть мне скажут:
«Дискретная тема…
Без метафор звонких
и прочей пиитики…
Зачем, мол, приплёл сюда
Ромула, Рема
Для своей запоздалой критики?»
И пусть кто-то скажет:
«Слаба композиция».
А кто-то добавит:
«Эклектика!»
Но это, однако, друзья-поэты,
Моя позиция.
И моя диалектика.