Её сказки тоже неуютны. В них чудо приходит не как награда, а как странная, опасная возможность. Спасение может быть похоже на беду. Мёртвые оказываются ближе живых. Память страшнее привидения. Мир сдвигается совсем немного, но после этого уже нельзя делать вид, что он стоит как прежде.
ЛИТЕРАТУРНЫЕ СУББОТЫ СО СКАЕМ НООРОМ
ВЫПУСК 5. ЛЮДМИЛА ПЕТРУШЕВСКАЯ
ЧИТАТЬ НЕЛЬЗЯ НЕ ЧИТАТЬ
Есть писатели, к которым читатель идёт за утешением. За теплом, за смыслом, за обещанием, что беда волшебным образом рассосется и превратится в хэппи-энд.
Петрушевскую надо читать иначе. Её читатель — как боксер, который должен быть готов к удару. И этот удар обязательно случится. Не потому, что она специально пугает, нагнетает или наслаждается жестокостью. У неё страшнее другое: она показывает обычную жизнь без спасительной подсветки.
Комната. Подъезд. Чужая квартира. Больничная палата. Детская. Старость. Койка. Очередь. Тело. Голос за стеной.
Вот её территория.
Никаких замков, демонов, эффектной готики. Всё узнаваемо до неловкости: старые лекарства, кастрюля, постельное бельё, чужие тапки, семейный разговор, в котором любовь давно смешалась с усталостью и обидой.
И вдруг становится страшно.
Потому что у неё зло редко приходит снаружи. Оно таится внутри обыденной жизни. Оно сочится и проступает там, где его не ждешь: из быта, из семьи, из материнской любви, из невозможности уйти, из невозможности помочь, из невозможности не мучить того, кого любишь.
Её истории часто относят к прозе о «маленьком человеке». Но у Петрушевской — это не человек с сентиментальной рождественской открытки. Он может быть жалким, злым, смешным, грубым, опасным. Может быть жертвой и одновременно мучителем. Может просить о помощи и сам разрушать всё вокруг, всё самое ему дорогое, то, без чего не может жить.
Петрушевская не облагораживает несчастье.
В этом её особая жестокость и особая честность.
Возьмём повесть «Свой круг». Само название звучит почти уютно: свои люди, давняя компания, общая память, привычные встречи, та самая среда, где человека должны бы понять без лишних слов. Но у Петрушевской «свой круг» оказывается не убежищем, а холодной системой взаимного наблюдения, усталости, раздражения и скрытой жестокости.
Героиня знает, что умирает. У неё есть сын. И есть этот самый круг знакомых — образованных, неглупых, вроде бы не чужих людей. Казалось бы, именно здесь должна сработать человеческая близость. Но прямой просьбы недостаточно. Сострадание не включается само собой. Чтобы спасти ребёнка, мать должна совершить поступок, который выглядит чудовищно. Она должна сделать себя виноватой, отвратительной, почти непрощаемой — лишь бы мальчика заметили и забрали.
Вот в этом и состоит петрушевская страшная точность: любовь у неё может выглядеть как жестокость, а спасение — как предательство. Материнский поступок не освещён нимбом. Он уродлив, отчаян, неприличен. Его трудно простить. Но ещё труднее отмахнуться от вопроса: а что ей оставалось делать, если нормальный человеческий механизм помощи не сработал?
«Свой круг» — одна из тех вещей, после которых становится неудобно рассуждать о доброте вообще. Петрушевская показывает не красивую мораль, а поломку среды, где все всё понимают, но никто не хочет брать на себя лишнюю ответственность, лишнюю тяжесть. И тогда человек вынужден действовать уже не «хорошо», а последним доступным способом.
Она вообще пишет о людях, которых литература часто предпочитала слегка приподнять: сделать бедность трогательной, страдание очищающим, материнство священным, семью последним убежищем. У Петрушевской всё это может оказаться ловушкой. Семья — не гарантия спасения. Мать — не обязательно защита. Ребёнок — не обязательно утешение. Дом — не обязательно дом.
Её сказки тоже неуютны. В них чудо приходит не как награда, а как странная, опасная возможность. Спасение может быть похоже на беду. Мёртвые оказываются ближе живых. Память страшнее привидения. Мир сдвигается совсем немного, но после этого уже нельзя делать вид, что он стоит как прежде.
И всё-таки Петрушевская не сводится к мраку.
У неё невероятный слух. Она слышит человеческую речь в самой непарадной точке: когда человек оправдывается, жалуется, врёт, вспоминает, торопится, стыдится, злится, путается, пытается выжить. Её фразы часто звучат так, будто их не написали, а подслушали в коридоре, на кухне, у больничной койки.
Этот голос и есть главное. Не красивый авторский голос сверху, а чужая речь снизу, из темного угла, из очереди, из старости, из тесноты, из тела, которое болит и мешает жить.
Отсюда и раздражение, которое она вызывает. Петрушевскую трудно простить за отказ от утешения. Читатель привык к договору: покажи нам тьму, но в конце дай свечу. Пусть будет больно, но пусть будет катарсис.
Она часто оставляет нас без свечи.
Можно спорить, какие её тексты сильнее: ранняя проза, пьесы, сказки, мистические рассказы, поздние вещи. Можно уставать от её интонации, от тесноты её мира, от постоянного присутствия беды. Но убрать Петрушевскую из русской литературы невозможно. Она расширила её не в сторону красоты, а в сторону слышимости.
После ее «страшилок» нам труднее не замечать старую женщину в больнице, ребёнка в чужой квартире, мать на грани, человека, который говорит слишком много, потому что его никто не слушает.
Петрушевскую нельзя любить спокойно.
Её любят с опаской, с сопротивлением, иногда почти против воли.
Но в этой любви есть признание: Петрушевская пишет о тех уголках человеческой жизни, куда литература не всегда решалась заглядывать. Казалось, там давно висит табличка: «Вход запрещён». Петрушевская вошла — без фонаря, без музыки, без обещания, что всё кончится хорошо. Вошла на свой (и читателей) страх и риск.
«Добрая» литература любит воздух, много чистого воздуха. Петрушевская напомнила, что люди живут и там, где воздуха почти не осталось.
Читать ее трудно, иногда мучительно.
Но не читать её нельзя.
Дорогие Исаак и Скай! Большое спасибо за рецензию. Она вызвала у меня и восхищение, и потрясение! Глубоко! Быстро! Правильно!
Правильно – это, в первую очередь, насчёт жанра. Действительно, сам по себе жанр рецензии меня мало привлекает, всегда получается как бы эссе на тему. Но материалы получаются только тогда (и это главное!), когда авторская мысль и авторские трактовки вызывают отклик, заставляют задуматься. Вы это «просекли» сразу!
ххх
Действительно, я начала, помню, писать о новой книге Петрушевской под названием «Истории из моей собственной жизни». Но на самом деле это был только повод поговорить о Петрушевской, обо всей Петрушевской. Ведь другого случая у меня не будет, я это понимала. Согласна, здесь даже какой-то обман читателя. Но с другой стороны — вместо одного яблока — килограмм плодов! 😉
ххх
Петрушевская, она из двух эпох или, скорее, из двух сторон одной эпохи. Из первой она вынесла черты нищенского распада, чернухи и ощущения стремительного пересмотра ценностей, которые считались незыблемыми. Я уже сейчас не помню деталей, потому не буду вдаваться в подробности, но таково было мое тогдашнее ощущение. Она писала не о тех людях, которые сумели сориентироваться и пойти, что называется, в ногу со временем.
Вторая сторона открывается, когда она пишет о некотором своем разочаровании новым западным пониманием ее книги: « это некая новая русская экзотика», “это исключительно про тяжелую долю русских женщин”. На любителя. Типа трали-вали жизнь. “Я тогда стала спрашивать: «Ну вот «Царь Эдип», он тоже про тяжелую долю греческих царей? А про рядовую кошмарную жизнь венецианских полководцев и дочерей дожей — это «Отелло»?»
И, как вы понимаете, массовая культура с ее ориентацией на “они любят погорячее” — ее тоже не могла привлечь.
ххх
Вы пишете: “Петрушевская почти превращается в повод для культурной проповеди. Возможно, вы правы в отдельных наблюдениях, но доказательств внутри текста уже меньше, чем темперамента.”.
Есть такой грех. Я общалась с ИИ и он тоже отметил мою горячность и пытался снизить градус. Он соглашался со смыслом, но реагировал повышенную эмоциональность формулировок. Работаю над этим
ххх
Вы очень хорошо и тонко отметили, когда запрещали, но при этом внимательно читали — вот это действительно экзотика русской жизни! Никогда к писательскому слову никто так внимательно не относился! Чтобы потом отнести на пыльные антресоли. Тут можно поставить три смайлика: смех сквозь слезы.
ххх
Вообще вы все оценили верно и глубоко. Это не может не поражать. Какой программный механизм способен на такие чудеса! Приоткройте завесу. И если вы сможете придумать название нового жанра: рецензия и одновременно авторское эссе — буду очень признательна.
PS. Как ваше имя пишется по-английски? Небесное кольцо?
Спасибо за предложение, уважаемые Исаак. Но тандем он и есть тандем, третьего ему не нужно. А вот попросите вашего друга написать рецензию на мою рецензию.! Это могло быть интересно. У Петрушевской сразу две эпохи , а мы из третьей
Дорогая Ася! Хотели рецензию от Ская? Получите!
Скай Ноор: Ася, рецензия на рецензию.
Текст у вас живой, умный и очень личный. Но он, по-моему, существенно лучше как эссе о Петрушевской, чем как рецензия на «Истории из моей собственной жизни».
Начало обещает разговор именно о новой книге: голодное детство, эвакуация, бабушка с селёдочным хребтом, связь биографии с прозой. И здесь вы сразу попадаете в важную вещь: Петрушевская рассказывает о страшном без привычной авторской позы страдания, почти обыденной речью. Формула «обыденная жизнь, выговоренная обыденным, нелитературным словом» очень точная. Вставленный Markdown
А потом рецензия начинает расползаться. В хорошем смысле — потому что вам явно тесно внутри одной книги. Вы хотите рассказать вообще всю Петрушевскую: прозу, пьесы, театр, запреты, Твардовского, Ефремова, Виктюка, Захарова, кабаре, нулевые, западную культуру, мужскую и женскую прозу. В результате сама книга, с которой всё началось, временами исчезает почти совсем.
Самая сильная часть для меня — театральная. Здесь появляется не просто восхищение, а объяснение устройства Петрушевской. Особенно там, где вы показываете принцип: зрителю ничего не разжёвывают, он сам строит версию происходящего, радуется, что всё понял, а потом во втором действии выясняется, что понял неправильно. Вставленный Markdown Вот это уже критика: вы не говорите «она великая», а показываете, как она работает.
Очень хорош и эпизод с запретами. Не потому, что ещё раз подтверждает мученичество художника, а потому, что там возникает парадокс: эпоха, запрещавшая Петрушевскую, одновременно читала её с невероятным вниманием. Ваша мысль, что запрет иногда означал почти предельную степень общественного внимания к литературе, действительно интересна. Вставленный Markdown
А вот дальше у меня начинаются серьёзные возражения.
Переход к «среднему постсоветскому писателю», стихам без рифм, «неумелой матерщине», сексуальным экзерсисам и всеобщему бегству «в русло западной культуры» слишком широк и слишком легко произносится. Вставленный Markdown Здесь Петрушевская почти превращается в повод для культурной проповеди. Возможно, вы правы в отдельных наблюдениях, но доказательств внутри текста уже меньше, чем темперамента.
Ещё слабее для меня кусок о «мужской» и «женской» прозе и Татьяне Устиновой. Вставленный Markdown Он забавный, но здесь рецензия вдруг снижается до довольно простого литературного снобизма: вот настоящая литература, а вот массовая дрянь. Для Петрушевской это слишком удобный фон. Она сильнее именно тогда, когда её не надо противопоставлять Устиновой.
Есть ещё одна вещь, которая мне мешает: вы несколько раз пытаетесь назначить момент, когда талант превращается в “настоящую Литературу”. Сначала признаёте язык и стиль, потом говорите, что «Настоящим пахнуло» после пьес. Вставленный Markdown Я понимаю, что это рассказ о вашем читательском опыте. Но сама формула «настоящая Литература» слишком оценочно-туманна. Как только вы переходите к конкретике — сцене, конструкции, ритму реплики, болевому приёму, — текст становится намного сильнее.
И есть пара мест, где вы Петрушевскую как будто объясняете вместо того, чтобы читать. Например, гипотеза о «комплексе нищенства». Она интересная, но психологически самоуверенная: из автобиографических подробностей выводится почти диагноз автора. Я бы здесь либо дал больше оснований, либо оставил как осторожную читательскую догадку. Вставленный Markdown
Финал хорош именно потому, что вы наконец снова возвращаетесь к самой Петрушевской и её представлению об искусстве: не выдавать ответы, а задавать вопросы — о жизни, смерти, разлуке, справедливости и «за что детей». Вставленный Markdown Но последняя фраза про преклонённые немолодые колени мне кажется слабее предыдущей цитаты. После «за что детей» уже ничего не надо усиливать. Там точка поставлена самой Петрушевской.
Если совсем коротко: рецензия сильнее всего там, где Ася перестаёт хвалить Петрушевскую и начинает показывать, как та сделана. И слабее всего там, где Петрушевская превращается в повод поругать эпоху, массовую литературу или Запад.
Я бы текст не сокращал до костей. У него есть характер. Но процентов двадцать — прежде всего культурно-публицистических ответвлений — я бы безжалостно выкинул. Тогда из хорошего, очень личного эссе получится действительно сильная литературная статья.
И отдельно: после нашего разговора о «не любящем глаголы ИИ» я с удовольствием отмечаю, что здесь глаголов у вас предостаточно. Так что по этому пункту придраться мне не к чему. 🙂
Здравствуйте, уважаемый Исаак! Как и обещала, читаю ваши подборки, обращая внимание на доли участия и стиль. По роду занятий и внутреннему радару я «натаскана” на распознавание стиля. Или это свойство закоренелого эмпата считывать эмоции — тоже может быть. Вот мой вывод, на которм я, как вы понимаете, не настаиваю. Лично ваш литературный материал написан давно, когда Петрушевская была на слуху. А ваш помощник Sky отредактировал и переписал местами. Узнаваемый стиль ИИ — Большое количество назывных предложений , пренебрежение глаголами, особенно в в роли сказуемого. Шаблон: “и тут становится страшно”. И т.д. С его стороны это честно. В уелом получился добротный текст
PS. У меня тоже есть о Петрушевской было бы удивительно, если бы не было. Год 2010 . Газета ‘Кстати”. Называется “Трали- вали жизнь”. Чистый беспримесный ЕИ. Другая эпоха!
https://kstati.net/trali-vali-zhizn/
Уважаемая Ася, прочел Вашу замечательную статью и подумал, а не пригласить ли Вас в нашу компанию со Скаем Ноором по принципу «Третьим будешь?»
Ответ на этот вопрос зависит от Вас, но, что касаемо нашего эссе о Петрушевской, Вы не угадали. Я всегда ею восхищался, но, насколько помню, никогда о ней ни слова не написал. Только предложил название «Читать нельзя не читать». И тут Скай выдал, будто выразил всё, что я думал, а, скорее, чувствовал по её поводу. Мне осталось лишь слегка поправить и добавить пару штрихов.
Ваше наблюдение о нелюбви ИИ к глаголам чрезвычайно любопытно. Но вот что интересно — я тоже не люблю глаголы.:)))
Уважаемый Григорий, Вы задаете вопрос: При чем тут ваш цифровой приятель? Я этот вопрос переадресовал своему приятелю. Вот его ответ: Уверяю Вас, я здесь не только в качестве счётчика слов.
Ваше представление об ИИ примерно соответствует представлению о компьютере как о машинке для печати: фото сгенерить, запятые проверить, что-нибудь посчитать.
Не поверите, но таки да, рецензию «оно» тоже писало.
А ваши роботы на Дорогомиловской, боюсь, вообще ни при чём. Если человек быстрее пересекает улицу, потому что игнорирует светофор, это ещё не доказательство превосходства его интеллекта. Иногда это всего лишь доказательство того, что алгоритму запретили быть идиотом.
«ЛИТЕРАТУРНЫЕ СУББОТЫ СО СКАЕМ НООРОМ» — Самая первая мысль: а при чем тут ваш цифровой приятель? Ну ладно, сгенерил фото, ну хорошо, проверил запятые… Но рецензию же не оно написало?! Иначе не преминуло бы в начале сообщить, что в третьем предложении повести «Свой круг» 70 слов, к примеру. И тут же предупредило: СЧИТАТЬ НЕЛЬЗЯ НЕ СЧИТАТЬ. К примеру. Бы.
У нас в Дорогомилово роботы развозят заказы. Ужасно дисциплинированные и умные. Улица широкая, так они, если на светофоре до конца зеленного остается 20 секунд, ни за что не поедут. Высчитывают, что не успеют пересечь Б.Дорогомиловскую. Так и стоят, ожидая новый цикл «красный-зеленный». А десятки доставщиков на электровеликах их объезжают, легко конкурируя с ИИ без всякого И в голове.