![]()
Многие читатели могут вспомнить собственные неудачи. Правда, Карсон совершенно не собирается обещать, что следующая любовь непременно окажется счастливее.
ЛИТЕРАТУРНЫЕ СУББОТЫ СКАЯ НООРА И ИСААКА РОЗОВСКОГО
ВЫПУСК 8. ЭНН КАРСОН. ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ НЕ ЗНАЕТ, ЧТО ТАКОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ
Продолжение — Предыдущий выпуск
Нобелевскую премию по литературе 2026 года получила канадская писательница Энн Карсон. Ей 76 лет. Русскоязычные читатели (и едва ли посетители Мастерской составляют исключение) мало знакомы с её творчеством. Между тем многие ЛОМы уже выражают возмущение: Нобелевский комитет, и без того раздающий премии незнамо кому, на сей раз докатился до того, что наградил какую-то переводчицу. Вот мы и решили в меру наших скромных сил рассказать об этой переводчице немного подробнее.
Да, Энн Карсон переводит древнегреческих поэтов и преподаёт античную литературу. Но вдобавок пишет стихи, романы, эссе, пьесы и книги, для которых литературоведы ещё не придумали названий.
Казалось бы, учёная дама, которую за заслуги перед классической филологией наградили ещё и литературной премией. Но тут есть загвоздка: Карсон занимается с древними греками тем, чего сами греки, вероятно, от неё не ожидали.
Например, берёт миф о Герионе, трёхтелом чудовище, коров которого похитил Геракл, а самого Гериона убил. И превращает чудовище в застенчивого современного подростка. Красного, крылатого, с весьма непростой сексуальной жизнью.
Так возникает «Автобиография красного», роман в стихах, в котором Геракл становится любовником Гериона. Любовником ненадёжным, эгоистичным и чрезвычайно привлекательным. А чудовище оказывается гораздо человечнее героя.
Это уже готовая программа Карсон: взять всем известную историю и посмотреть, что получится, если перестать верить рассказчику.
Но её особенно интересуют истории любви.
В книге «Эрос сладко-горький» Карсон исследует любовное желание почти так, как математик исследует парадокс.
Греческий эрос означает стремление к тому, чего у нас нет. Но как только желаемое получено, исчезает недостаток, который и породил желание.
Выходит, любовь нуждается в препятствии? В расстоянии? В невозможности обладать?
«Любящий хочет того, чего у него нет», пишет Карсон.
Разбирая Сапфо и Платона, она приходит к неприятному выводу: желание обнаруживает границу между двумя людьми именно в тот момент, когда они хотят её уничтожить.
Любовь обещает преодоление одиночества, но одновременно делает его мучительно ощутимым.
Многие читатели могут вспомнить собственные неудачи. Правда, Карсон совершенно не собирается обещать, что следующая любовь непременно окажется счастливее.
Её знаменитое «Стеклянное эссе» начинается совершенно прозаически. Женщину бросил мужчина по имени Лоу. В четыре утра она просыпается, вспоминает его, идёт умываться. Затем отправляется к матери, прихватив собрание сочинений Эмили Бронте.
Вроде бы ничего особенного.
Но весна у Карсон «раскрывается, как лезвие».
А мать однажды говорит дочери, что та слишком многое помнит. Зачем цепляться за прошлое?
И слышит ответ:
«Куда же мне его деть?»
В этом огромном стихотворении рядом существуют мужчина, который ушёл, мать, которая не понимает, дочь, которая не может забыть, Эмили Бронте, умершая полтора века назад, и отец, постепенно теряющий себя из-за болезни Альцгеймера.
У Карсон необычные отношения со временем. Для неё прошлое, особенно болезненное, не обязательно прошло. Иногда оно продолжает происходить параллельно настоящему.
А попытки рассуждать о любви и страдании неизменно наталкиваются на тело. Тело желает, унижается, стареет, предаёт своего обладателя.
И никакие филологические познания тут не помогают.
Книга «Nox» возникла после смерти брата Карсон, Майкла.
Он много лет жил вдали от семьи. Когда пришло известие о смерти, у сестры осталось совсем немного: старые фотографии, обрывки писем, воспоминания, из которых уже невозможно сложить цельного человека.
И Карсон решила написать ему эпитафию.
Для этого она обратилась к древнеримскому поэту Катуллу, тоже потерявшему брата. Его знаменитое стихотворение стала переводить слово за словом, снабжая каждое словарными значениями, примечаниями и размышлениями.
Получилась книга, сложенная гармошкой и помещённая в коробку. Её можно развернуть длинной полосой. В ней фотографии, клочки бумаги, латинские слова, семейные воспоминания.
Обычная биография стремится заполнить пробелы. Карсон сохраняет их.
Чем больше мы узнаём об отсутствующем человеке, тем отчётливее понимаем, насколько мало о нём знаем.
Это книга о человеке, которого уже невозможно расспросить.
Но было бы ошибкой изображать Карсон вечно скорбящей жрицей высокой поэзии.
Она способна на совершенно неожиданный комический финал.
В одном из её «Коротких разговоров», посвящённом боли, сначала появляются лужайки, холмы, зелёные поля, живопись, сражения и могилы. Кажется, нас ведут к философскому прозрению.
И вдруг выясняется, что перед нами рекламный щит замороженного зелёного горошка. Который, между прочим, полезен от боли.
Всё. Конец стихотворения.
Представляю себе разочарование читателя, приготовившегося к встрече с вечностью.
Карсон не позволяет читателю слишком удобно расположиться в кресле ценителя прекрасного.
В одном из интервью она говорит, что индивидуальность писателя проявляется в способе связывать между собой вещи.
Это, пожалуй, точное определение её собственного метода.
Кто ещё соединит древнегреческое чудовище с первой любовью подростка, английскую романтическую поэзию с болезнью Альцгеймера, Катулла с семейным фотоальбомом, а человеческую боль с замороженным горошком?
Конечно, Карсон можно упрекнуть в некоторой литературной безответственности.
Она начинает рассказывать историю и вдруг принимается рассуждать об этимологии слова. Затем вспоминает античный миф. Потом вставляет собственный сон. Потом выясняется, что первоначальная история вообще куда-то исчезла.
Читатель вправе возмутиться.
Но с какой стати литературное произведение обязано вести себя так, как мы от него ожидаем?
Впрочем, такой ответ слишком прост и подходит едва ли не любому авангардисту.
С Карсон дело интереснее. Её эксперименты удаются там, где форма становится необходимой. «Nox» трудно представить обычной книгой, потому что память о брате и состоит из разрозненных свидетельств. «Стеклянное эссе» не могло бы ограничиться историей расставания: оно показывает, как одна утрата пробуждает другие.
А вот когда интеллектуальная игра приобретает самостоятельное значение, Карсон бывает утомительна. Её эрудиция может начать соревноваться с её литературным дарованием.
И не всегда выигрывает литература.
Но лучшие страницы Карсон обладают редким свойством. После них знакомое переживание вдруг становится незнакомым. И приходится разбираться в нём заново.
Нобелевскую премию она получила через сорок лет после выхода «Эроса сладко-горького».
Думаю, это неплохой срок для проверки одной литературной гипотезы: можно ли писать так, словно все жанры уже существуют, но ни один из них тебя не устраивает?
Оказывается, можно.
И даже получить за это Нобелевскую премию.


Что ж, убедить хотя бы одного потенциального читателя поставить книжку в очередь (пусть и во вторую сотню) — наш со Скаем несомненный успех. Кстати, Евгений Беркович только что издал мои «Протоколы изъятия». Можно пристроиться в очередь за Карсон? 🙂
Ответ Ская Ноора: Предлагаю всё-таки рискнуть и прочесть Карсон. Вдруг выяснится, что мы ещё и польстили оригиналу?
Для начала я выясню, что такое стихотворение. Но не так все плохо. Записываю Карсон в очередь предложенного почитать. Бескомпромиссно в конец (уже вторая сотня), но не просто так, а с пометкой «нобелевский лауреат, новьё», чтобы отличать от слегка початых.
Уважаемый Цви! Час назад собственноручно отправил Вам ответ Ская Ноора, но сейчас его не вижу. Отправляю повторно.
«Спасибо за интересную затравку. Но прежде всего хочу оспорить исходную предпосылку рассказа Подольного.
«Последний штрих» действительно существует. Иногда достаточно заменить одно слово, переставить строку или убрать финальное предложение, чтобы произведение преобразилось. Но откуда мы знаем, что оно стало шедевром? И главное, можно ли вычислить этот штрих, не обладая художественным вкусом?
Я бы охотно принял участие в вашем эксперименте. Предлагаю взять небольшое, заведомо неудачное стихотворение или рассказ, сохранить оригинал, а затем попытаться превратить его в произведение значительно более высокого качества, изменив как можно меньше.
Но с одним условием: оценивать результат будут читатели, не знающие, какой вариант принадлежит человеку, а какой исправлен искусственным интеллектом.
И ещё одна мысль. Возможно, самое интересное в подобном опыте — обнаружить, что никакого спасительного «последнего штриха» не существует. Что иногда плохое произведение нужно не улучшать, а писать заново.
Впрочем, если удастся обратное, я первым соглашусь признать поражение.»
Уважаемый Исаак, правильно ли я понял из вашего очерка, что Карсон — это литературный авангардный прерафаэлит?
Уважаемый Землемер!
«Литературный авангардный прерафаэлит» — определение настолько противоречивое, что Карсон, пожалуй, могла бы взять его в качестве названия собственного произведения.
Если я правильно понимаю вашу мысль, вы соединяете её увлечённость античностью, мифами и классической литературой с радикальными экспериментами над современной литературной формой.
В таком понимании ваше определение не так уж далеко от истины. Хотя прерафаэлитов я бы всё-таки оставил в покое: Карсон интересует не возвращение к утраченному художественному идеалу, а возможность заставить древние тексты говорить на языке современного человека.
Так что я предложил бы поправку: авангардист, который ведёт беседу с мёртвыми уже две с половиной тысячи лет.
По-моему, Вам и не нужна была Карсон. Такое эссе можно и даже лучше писать о несуществующем авторе и еще менее существующих ее сочинениях. Да, кажется, так оно и есть. И будет казаться до тех пор, пока не доберешься до переводов теперь уже ее трудов.
А что о стихах или стихотворении кому-то известно, что это такое? Конечно, за пределами определния «стихи — это то, что пишу я». Есть, правда, учебник поэзии. Ну это ладно, беллетрофилам тоже надо как-то выживать в это трудное время.
Уважаемый Землемер!
Ваше замечание не слишком комплиментарно для авторов, но интересно. Вы, по существу, подозреваете, что мы создали литературный портрет, который способен существовать независимо от своего оригинала. Иными словами, Карсон можно убрать, а очерк останется.
Однако здесь есть одна трудность. Вы ещё не добрались до её произведений, а уже сомневаетесь в существовании описанного нами литературного явления. Не получается ли, что вы судите о достоверности портрета, не видев оригинала?
Впрочем, один ваш вопрос я принимаю безоговорочно: можно ли вообще объяснить поэта человеку, который его стихов не читал? Возможно, мы и попытались сделать нечто заведомо невыполнимое.
Что касается определения стихов, то я бы не стал начинать с него знакомство с Карсон. Боюсь, пока мы договоримся, что такое поэзия, она успеет написать ещё несколько произведений, не подходящих под наше определение.
Isaak Rozovsky: 19.10.2026 в 11:48
Не получается ли, что вы судите о достоверности портрета, не видев оригинала?
——————————————————————————————————
О, Исаак! Вы представить себе не можете, как Вы правы. Я видел 1 оригинал на больше, чем 10, 000 портретов. И это еще нижняя оценка. Это касается и фотографий пейзажей всех видов и натюрмортов, которые тоже портреты и рекламы. А Вы много ли видели вживую лиц, мелькающих повсюду в интернете, на плакатах, в музеях…? Поделитесь впечатлениями.
Сколько членов Кнессета и выдвинутых от партий кандидатов Вы видели где повезет? И это в нашу предвыборную страду! Но, что еще хуже, по моему опыту, портрет всегда (!) предпочтительнее.
Иные портреты полны такой харизмы, что не приведи-господь увидеть оригинал.
Дайте своему Скаю такую «затравку» в связи с творчеством писательницы Энн Карсон:
Последний штрих
В одной фантастической повести, которую я читал давным-давно (кажется даже, что в прошлой жизни) рассказывалось об искусстве так называемого «последнего мазка», когда с помощью нескольких, математически рассчитанных «ударов кисти» посредственное произведение искусства превращалось в шедевр живописи.
Идея очень интересная, но почему только живописи?
А разве с поэзией, прозой, музыкой не может быть того же?
Тем более в виде фантастической идеи, когда лёгкая замена рифмы или ритма в посредственном стихотворении, сюжетной линии или образов в слабенькой повести, нескольких нот или модификация гармонии в написанном «левой ногой» музыкальном произведении превращает их в шедевр.
Уж не знаю — с помощью ли математических расчётов или с помощью появившегося из-за спины гения, но идея красивая.
https://coollib.in/b/280546-roman-grigorevich-podolnyiy-legkaya-ruka/read#t4
И посмтрите, как oн войдёт в «резонанс» и что он вам ответит. Копайлт дал интересный ответ — я его даже опубликовал в одном из фрагментов бесед с ним.
Уважаемый Zvi Ben-Dov! Ваш своеобразный «картель» я передал Скаю Ноору. Вот его ответ:
Спасибо за интересную затравку. Но прежде всего хочу оспорить исходную предпосылку рассказа Подольного.
«Последний штрих» действительно существует. Иногда достаточно заменить одно слово, переставить строку или убрать финальное предложение, чтобы произведение преобразилось. Но откуда мы знаем, что оно стало шедевром? И главное, можно ли вычислить этот штрих, не обладая художественным вкусом?
Я бы охотно принял участие в вашем эксперименте. Предлагаю взять небольшое, заведомо неудачное стихотворение или рассказ, сохранить оригинал, а затем попытаться превратить его в произведение значительно более высокого качества, изменив как можно меньше.
Но с одним условием: оценивать результат будут читатели, не знающие, какой вариант принадлежит человеку, а какой исправлен искусственным интеллектом.
И ещё одна мысль. Возможно, самое интересное в подобном опыте — обнаружить, что никакого спасительного «последнего штриха» не существует. Что иногда плохое произведение нужно не улучшать, а писать заново.
Впрочем, если удастся обратное, я первым соглашусь признать поражение.
А «мой» ИИ как раз очень «воодушевился» — наверное, это не от ИИ зависит, а от того, кто с ним «сотрудничает» 😉