Александр Сиротин-Лахман: Ложь помогает нам жить, истина помогает нам выжить

Loading

Без объективного анализа имперского и советского периодов трудно понять современную Россию. Ещё труднее это сделать без разговора о судьбе коренных народов, о политической культуре и о традициях поклонения власти.

Александр Сиротин-Лахман

ЛОЖЬ ПОМОГАЕТ НАМ ЖИТЬ, ИСТИНА ПОМОГАЕТ НАМ ВЫЖИТЬ

Кто контролирует прошлое, тот контролирует будущее;
кто контролирует настоящее, тот контролирует прошлое.

Джордж Оруэлл

История — это не просто то, что произошло.
Это то, что остаётся, когда всё остальное забыто.
И если мы не знаем правды о начале пути,
мы никогда не поймём, куда ведёт этот путь.

Философская максима

Время как неразрывная ткань

Александр СиротинМы привыкли относиться ко времени примерно так же, как к папкам на компьютере: вчера — в архив, сегодня — в рабочую папку, завтра — в раздел «пока не открывать». Удобно. И почти бессмысленно.

Время антропоцентрично, история метафизична. По крайней мере, так хочется думать, когда наблюдаешь, как целые государства годами повторяют одну и ту же ошибку, каждый раз с выражением искреннего удивления.

В бытовом сознании прошлое давно закончено. Оно лежит где-то в архиве, покрывается пылью и имеет неприятное свойство внезапно возникать именно тогда, когда его предпочли бы не вспоминать. Между прошлым и нашим бесконечно важным «сейчас» будто бы существует стена. Но этой стены нет.

История не состоит из столетий, аккуратно разложенных по коробкам. Между вчера и сегодня нет санитарного кордона. Есть одна непрерывная ткань, в которой сегодняшний выбор почти неизбежно оказывается продолжением вчерашнего, иногда продолжением осознанным, иногда бессознательным, а иногда просто очень хорошо замаскированным.

Каждое государство движется через геополитическое пространство не по чистому листу. Оно тащит за собой собственный багаж, причём обычно не только ручную кладь. В этом багаже есть войны, страхи, победы, унижения, религия, институты, национальные мифы и воспоминания. Всё это каждая эпоха предпочитает немного подправлять под себя.

Поэтому прошлое определяет будущее не потому, что существует некая мистическая машина исторического рока. Всё значительно прозаичнее: общества привыкают к определённым способам жить, бояться, защищаться, управлять и объяснять самих себя. Потом удивляются, почему снова получили примерно то же самое.

Социокод цивилизаций: историческая ДНК государств

Институты, ценности, общественные страхи и национальные представления о собственных победах не падают с неба. Они складываются десятилетиями и столетиями, после чего начинают восприниматься как нечто совершенно естественное. Особенно удобно, конечно, считать естественным то, к чему просто привыкли.

Государство, пережившее серьёзные потрясения, формирует свои защитные механизмы. Со временем эти механизмы превращаются в политическую культуру и передаются следующим поколениям уже почти без инструкции.

Здесь и возникает то, что условно можно назвать историческим социокодом, а именно набором привычек, страхов и представлений, который незаметно объясняет обществу, что считать нормальным, чего опасаться и за что держаться обеими руками.

Поэтому историю полезно изучать не ради экзамена и не ради очередной церемонии с возложением венков. История — это инструкция по ремонту и выживанию общества, обычно написанная мелким шрифтом и с предупреждением «при неправильном прочтении возможен государственный кризис».

Посмотрим на это через судьбы некоторых держав.

Германия: от милитаризма к искусству помнить

Германия представляет, пожалуй, наиболее очевидный пример того, как историческая катастрофа способна изменить политическую культуру страны.

После тоталитаризма, войны и разрушения XX века немецкое общество прошло через сложный процесс осмысления собственного прошлого, то есть буквально через преодоление прошлого (Vergangenheitsbewältigung). Слово характерно уже само по себе: прошлое здесь не предложили аккуратно забыть, а решили с ним разобраться. Это различие имеет значение. Память о собственных преступлениях, ответственность и институциональные выводы постепенно стали частью политической культуры послевоенной Германии. Из страны, исторически связанной с европейским милитаризмом и катастрофами первой половины XX века, выросло государство, для которого дипломатия, европейская интеграция и осторожное отношение к военной силе стали важнейшими составляющими самоощущения. История, таким образом, сработала не как украшение национального нарратива, а как предупреждение. Что, согласитесь, гораздо полезнее.

Соединённые Штаты: свобода, провидение и привычка расширяться

Американская политическая культура формировалась вокруг представления об особой исторической миссии: от образа «города на холме» до республиканского универсализма Декларации независимости. Дальше всё развивалось довольно последовательно: фронтир, индивидуальная свобода, предпринимательство, капитализм, расширение территории, а затем и расширение глобального влияния. В результате Соединённые Штаты привыкли воспринимать себя не только как государство среди других государств, но и как носителя определённых универсальных представлений о политике и свободе. Поэтому американская внешняя политика часто соединяет два качества, которые со стороны могут показаться несовместимыми: убеждённость в универсальности собственных ценностей и вполне земное понимание собственных интересов. Американский исторический код, таким образом, не слишком располагает к роли скромного наблюдателя. Страна, привыкшая считать себя особенной, довольно плохо переносит предложение просто посидеть в углу и посмотреть, как история делается без неё.

Китай: когда история действительно никуда не делась

Современный Китай невозможно понять, если смотреть на него исключительно через показатели ВВП, экспорт и количество построенных за год небоскрёбов. Это государство-цивилизация, в котором историческая память измеряется не десятилетиями, а тысячелетиями. Династические циклы, периоды единства и распада, конфуцианская традиция, опыт внешнего давления и травма так называемого «столетия унижения» сформировали особое понимание порядка, суверенитета и национального достоинства. Для западного наблюдателя некоторые элементы китайской политики могут выглядеть как резкое возвращение великой державы на мировую сцену. Для самого Китая это в значительной степени выглядит иначе: как восстановление масштаба, который, с его точки зрения, когда-то был нормальным. Именно поэтому нынешний курс Пекина, включая идею «сообщества единой судьбы человечества», целесообразно рассматривать не только как набор современных политических инициатив, но и как продолжение гораздо более длинной исторической линии. Китай, возможно, вообще меньше многих других государств нуждается в напоминании, что у него есть прошлое. Иногда создаётся впечатление, что прошлое у него есть даже в избытке.

Израиль: память о рассеянии и логика выживания

Израиль невозможно понять вне многовековой истории преследований, рассеяния и катастроф с кульминацией в Холокосте. Из этого опыта сформировался национальный принцип «Никогда больше», за которым стоит фундаментальный элемент политической культуры и представлений о безопасности. Отсюда особая роль военной готовности, коллективной мобилизации, суверенитета и способности государства защищать себя самостоятельно. Можно сколько угодно обсуждать конкретные решения израильских правительств, но сама повышенная чувствительность к угрозам существованию государства исторически имеет достаточно понятное происхождение. Государства вообще редко забывают то, что однажды чуть не уничтожило их общество.

Из приведённых примеров очевидно, что игнорирование прошлого делает особенно трудным понимание будущего. Поэтому историки заслуживают не декоративного уважения по случаю юбилейной конференции, а гораздо большего внимания. Хороший историк делает вещь, которая политической власти обычно не очень нравится: мешает ей слишком уверенно рассказывать, что всё началось вчера.

Цена амнезии: когда прошлое объявляют неудобным

История перестаёт выполнять свою функцию в тот момент, когда её начинают использовать исключительно как декорацию.

Прошлое легко превращается в оружие. Немного мифологии, немного государственной педагогики, несколько тщательно отобранных героев — и вот перед нами уже не история, а очень удобный политический спектакль.

Проблема начинается тогда, когда неудобные страницы предлагают не обсуждать, а забыть.

У памяти, однако, есть неприятная особенность: она не исчезает только на том основании, что её отменили постановлением.

Вот несколько примеров.

Франция и колониальное прошлое

Французское общество продолжает разбираться с последствиями колониального прошлого, в особенности с наследием Алжирской войны. Попытки отодвинуть травматические темы в сторону не уничтожают их последствий. Они просто передают их следующим поколениям уже в более сложной форме, то есть через социальные конфликты, проблемы интеграции, споры об идентичности и взаимные обвинения. История, которую не удалось обсудить в кабинете историка, имеет свойство появляться позднее на улице. Причём, как правило, без библиографии.

Югославия: миф единства и возвращение невысказанного

Югославский опыт показывает, насколько опасным может быть искусственное превращение сложной истории в гладкий официальный рассказ. Идея «братства и единства» выполняла важную политическую функцию, однако глубинные этнические, религиозные и исторические противоречия от этого никуда не исчезли. Они были отложены. А отложенные исторические конфликты имеют неприятную привычку возвращаться именно тогда, когда ослабевает государственная конструкция, удерживавшая их вместе. Когда общий нарратив перестаёт работать, на поверхность возвращаются старые вопросы: кто кому что сделал, кто первый начал, кто был жертвой, кто героем и кому вообще принадлежит право рассказывать эту историю. На этом этапе выясняется неприятная вещь: общая память, заменённая официальным мифом, общей памятью не становится.

Турция и раскол исторической памяти

В Турции споры вокруг событий начала XX века, включая трагедию армянского населения, десятилетиями оставались политически и общественно чувствительной темой. Ограничение пространства для свободного обсуждения подобных вопросов проблему не устраняет. Наоборот, оно превращает историческую память в инструмент современной политики, причём одновременно во внешних отношениях и внутри страны. В результате прошлое продолжает жить, только уже в значительно менее академической форме: как политический аргумент, элемент национальной идентичности и источник взаимных подозрений. История, которую запрещают обсуждать, редко становится менее влиятельной. Обычно она просто становится менее управляемой.

Апология истины: всё-таки за что мы благодарим историков

Без объективного анализа имперского и советского периодов трудно понять современную Россию. Ещё труднее это сделать без разговора о судьбе коренных народов, о политической культуре и о традициях поклонения власти. Точно так же без истории борьбы евреев за свои права нельзя в полной мере понять современную израильскую общественную психологию. А без признания преступлений нацизма трудно объяснить, почему послевоенная Германия построила именно такую, как ныне, политическую культуру.

Историк в этом смысле занимается довольно неблагодарной работой. Он постоянно портит людям красивый рассказ. Его задача не в том, чтобы собирать удобные факты и аккуратно раскладывать их по полкам национальной витрины. Его задача — проверять, действительно ли прошлое было таким благородным, цельным и героическим, каким его представляют спустя несколько поколений.

Честный историк, конечно, не является владельцем абсолютной истины. Историческая наука сама по себе спорна, ограничена источниками и постоянно пересматривает интерпретации. Но существует принципиальное различие между пересмотром на основании новых данных и переписыванием прошлого под текущую политическую необходимость. Первое называется наукой. Второе — обычно чем-нибудь менее академическим. Именно поэтому фигура исследователя сохраняет экзистенциальное значение. Он защищает не только факты, но и право общества помнить неприятное. Общество без такой памяти постепенно теряет способность различать предупреждение и пропаганду. А человек с амнезией — довольно удобный собеседник для того, кто заранее приготовил ему воспоминания.

Заключение: зеркало без макияжа

Правда о прошлом не является ни обвинительным приговором, ни поводом для вечного самоуничижения. Она гораздо прозаичнее. Это зеркало. И, как всякое настоящее зеркало, она иногда показывает то, что хотелось бы слегка отретушировать. Но именно поэтому она и нужна.

Нация, способная посмотреть на собственную историю без декоративной косметики, получает редкую возможность отличить реальные достижения от позднейших легенд, ошибки — от трагических обстоятельств, а национальную гордость — от национального самообмана. История не обязана быть красивой. Она обязана быть правдивой. В этом и состоит её практическая ценность. Прошлое становится не тяжёлым грузом, который нужно тащить за собой, и не пьедесталом, на который необходимо каждый год водружать собственных предков, а основанием для более трезвого понимания настоящего.

У наций, как и у отдельных людей, есть право гордиться. Но есть и обязанность помнить. Потому что страна, которая знает только собственные победы, в какой-то момент начинает принимать собственные ошибки за новый триумф. А это уже тот случай, когда история перестаёт быть учителем и превращается в бухгалтерию человеческих заблуждений. Именно честный разговор с прошлым позволяет государствам сохранять не только память, но и субъектность, то есть способность самим определять, куда двигаться дальше. Без мифологического макияжа. Без коллективной амнезии. И, по возможности, без того, чтобы проваливать один и тот же исторический экзамен.

Да, ложь помогает нам жить, но истина помогает нам выжить.

6 комментариев для “Александр Сиротин-Лахман: Ложь помогает нам жить, истина помогает нам выжить”

  1. Наконец-то составилась триада:
    Платон «Государство»
    Марк Туллий Цицерон «О Государстве»
    Александр Сиротин-Лахман «Социокод цивилизаций: историческая ДНК государств»

  2. Чтобы хоть чуть-чуть понять настоящее — недостаточно знать, какие исторические выборы сделала некая страна вчера, позавчера и т.д.
    ОБЯЗАТЕЛЬНО надо постараться понять, какие другие опции были реальны (и почему) вчера, позавчера и т.д. — но эта страна их отвергла (и почему).

    Это подход Талмуда, который не столько про галахические выборы, сколько про СПОРЫ про галахические выборы.

  3. Автор совершенно правильно отмечает, что у каждой страны есть свой так называемый социокод или историческая ДНК, которые воспроизводятся в каждом новом поколение. Так или иначе история государства довлеет над её гражданами, из год в год и они её фактически переживают вновь и вновь в своих праздниках. Чтобы это прекратилось, её наследие должно потерпеть крах: страна должна потерпеть жесточайшее поражение, как, например, это произошло с гитлеровской Германией. С бывшим совком этого не произошло и поэтому он вновь возродился, слегка перенарядившись. Теперь её праздник Победы в ВОВ превратился фактически в победобесие.
    Пару слов относительно Израиля. Бесконечные междуусобные внутренние свары внутри страны были заложены в её ДНК ещё с доисторических времен, которые подробно описаны в Торе с враждой между Яковом и Исавом, между Иосифом и его братьями, продавшими его в рабство. Это настоящий рок, который висел и весит что над древним Израилем что, над современным. Оттого что его кто-то попытается социокодом или историческим ДНК — легче не станет.

  4. Возможно, ошибаюсь, но это первый текст здесь, который я бы назвал мудрым — действительно стоящим размышлений, а не простой оценки.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Арифметическая Капча - решите задачу *Достигнут лимит времени. Пожалуйста, введите CAPTCHA снова.