![]()
Советский мир вообще держался на алкоголе куда крепче, чем хотел бы признать. Это была главная скрепа тогдашней жизни. Алкоголь был валютой, утешением, пропуском в разговор, способом братания, формой капитуляции, последним позором и последней свободой. Он открывал рот человеку, которому в трезвом состоянии было нечего сказать или нельзя было говорить. Он соединял людей и уничтожал их. Давал иллюзию выхода и окончательно запирал. Ерофеев об этом и написал.
ЛИТЕРАТУРНЫЕ СУББОТЫ СКАЯ НООРА И ИСААКА РОЗОВСКОГО
ВЫПУСК 10. ВЕНЕДИКТ ЕРОФЕЕВ. КНИГА, КОТОРУЮ РАЗУЧИЛИСЬ ЧИТАТЬ
Продолжение — Предыдущий выпуск
С Венедиктом Ерофеевым случилась странная вещь.
Казалось, что «Москва — Петушки» будут читать всегда: с восторгом, со смехом, с ужасом, с нежностью.
Но прошло полвека, и что мы видим? Книга осталась. Исчез её читатель.
В начале семидесятых «Москва — Петушки» ходила по рукам. В самиздате, в пересказах, цитатах, в восторженных рекомендациях. Её читали взрослые, студенты, старшеклассники. Читали так, как читают тайное письмо, наконец дошедшее до адресата.
И Веничка сразу стал своим.
Не литературным персонажем, не «образом», не «типом», а почти родственником: братом, другом, сыном, несчастным близким человеком, которого хочется обнять, накормить, спасти, выслушать, хотя понятно, что спасти его нельзя.
Сейчас это уже трудно объяснить.
Нынешний читатель видит прежде всего алкоголика. Жалкого, разрушенного, болтливого человека, который едет в электричке, пьёт, несёт пьяную чушь, вспоминает какую-то женщину, какого-то ребёнка, какие-то станции, какие-то коктейли.
И спрашивает: «Ну что здесь великого?»
Он искренне не понимает, чем была эта книга для его отца и деда.
«Москва — Петушки» не книга о пьянстве. Вернее, конечно, о пьянстве тоже. Не надо делать вид, будто портвейн там случайная декорация. Водка, дешёвое креплёное вино и все эти адские смеси у Ерофеева составляют саму материю мира.
Советский мир вообще держался на алкоголе куда крепче, чем хотел бы признать. Это была главная скрепа тогдашней жизни. Алкоголь был валютой, утешением, пропуском в разговор, способом братания, формой капитуляции, последним позором и последней свободой.
Он открывал рот человеку, которому в трезвом состоянии было нечего сказать или нельзя было говорить. Он соединял людей и уничтожал их. Давал иллюзию выхода и окончательно запирал.
Ерофеев об этом и написал.
Не как социолог. Не как моралист. Как поэт.
Вот почему прежний читатель узнавал Веничку мгновенно. Он узнавал не только пьянство. Он узнавал интонацию. Советскую слабость. Бессилие. Нежность. Стыд. Кухонную мудрость. Вокзальную тоску. Грандиозные разговоры людей, у которых ничего нет, кроме бутылки, цитаты и способности ещё какое-то время держаться за речь.
Это был тайный язык. Пьяный, смешной, жалкий, высокий, безумный. Язык, на котором говорили о том, о чём нельзя было говорить прямо. Язык, понятный только посвящённым. Но парадокс в том, что посвящёнными были почти все.
Веничка пьёт. Но он и говорит. Прямо по русской пословице: «Что у умного на уме, то у пьяного на языке».
В русской сказке правду часто произносит Иван-дурак. Веничка и был этим «дураком», что едет в электричке, пьёт портвейн и разговаривает с ангелами.
И пока он с ними говорит, мир ещё существует.
И в этом мире существует не только страх, тоска, безнадёга, но и свобода.
В «Москва — Петушки» речь важнее дороги. Да и дороги, может быть, никакой нет. Есть движение от Курского вокзала к Петушкам, к женщине, к ребёнку, к месту любви, где Веничку якобы ждут. Но чем дальше он едет, тем яснее становится: Петушки не станция. Петушки это обещание. Рай, выданный человеку в виде пригородного маршрута.
Ерофеев написал о невозможности попасть туда, где тебя любят.
И сделал это смешно.
Вот в чём жестокость.

«Москва — Петушки» растащили на реплики, рецепты коктейлей, застольные интонации, шуточки, мемы ещё до всяких мемов. Но смешное у Ерофеева не украшение. Это способ не закричать.
Смех там всё время на краю рвоты, молитвы и смерти.
Веничка веселится так, как веселится человек, которого уже столкнули в пропасть, но он вдруг ощутил не только ужас падения, а ещё и гибельный восторг полёта.
Об этом смертельном полёте он и рассказал в своей поэме.
Господи, как он рассказывает!
Он мешает бытовую фразу с библейской интонацией, советскую канцелярщину с лирикой, философскую болтовню с вокзальной грязью, жалобу с пародией, молитву с анекдотом. У него всё время рушится стиль, но из этого рушащегося стиля возникает музыка.
Это нельзя пересказать.
Можно сказать: пьяница едет из Москвы в Петушки.
И это будет неправда.
Так же можно сказать, что Данте ходит по загробному миру и встречает разных людей.
Формально верно. По существу ничего не сказано.
Веничка разговаривал с ангелами.
А для читателей времён застоя и последующего распада советской империи он сам был ангелом. Да, пьяным ангелом. С початой бутылкой, с мутным взглядом, с заплетающейся речью.
Но он принес благую весть — свобода возможна.
Пусть внутри. В голосе. В последней способности говорить не так, как от тебя требуют.
Сегодня это звучит почти неприлично.
Нынешний читатель не видит в пьяном человеке метафизику. Он видит зависимость. Медицинский случай. Социальное дно. Скотство, которое слишком долго романтизировали.
И его вердикт неумолим.
Да, Веничка действительно алкоголик. Но если видеть в нём только алкоголика, книгу можно закрыть. А лучше не открывать вовсе.
Можно смотреть на икону и видеть только доску с краской.
Можно читать «Москва — Петушки» и видеть только патологию.
Проблема не в том, что новые читатели стали трезвее. Они уже не слышат голоса в том частотном диапазоне, который позднесоветский и постсоветский читатель слышал и понимал. Они слышат лишь потрескивание, белый шум.
Позднесоветский человек сегодня, как говорится, уходящая натура. Он жил среди сплошной лжи и знал, что официальные слова мертвы. Знал, что правильная речь фальшива. Знал, что высокая культура не спасает. Знал, что унижение не отменяется цитатой из Гегеля.
И всё равно цитировал. Всё равно пил. Всё равно ехал, надеясь добраться до своих Петушков.
Потому Веничку и любили.
Он был не примером. Не героем. Не святым.
Он был их общим поражением, их приговором, произнесённым вслух.
Веничку не надо оправдывать. Его надо слышать.
Поколения, для которых эта книга стала родной, были уверены: «Москва — Петушки» на века. Ну как может устареть такая фраза? Такой смех? Такая боль? Такой голос?
А оказалось, может.
Только устарела не книга. Просто исчез опыт, который делал её сразу и всем понятной.
Исчезли электрички того времени. Исчезла империя дешёвого портвейна. Исчезла та советская смесь страха, бедности, цитат, кухни, вокзала, стыда и внезапной нежности, из которой сделан Веничка.
Исчез человек, который открывал книгу и с первых страниц понимал: да, это наш.
Наш несчастный. Наш нелепый. Наш погибший. Наш живой.
Новый читатель открывает ту же книгу и видит пьяного мужчину.
Вот и вся разница.
Но литература для того и существует, чтобы возвращать слух к чужому. Не соглашаться. Не подражать. Не умиляться пьянству. А услышать голос, который иначе уже не услышишь.
«Москва — Петушки» просит услышать человека, который почти уже разрушен, но ещё способен говорить.
И пока он говорит, он жив.
Потом речь кончится.
Петушки не наступят.
Ангелы не спасут.
И смешная книга окажется одной из самых страшных русских книг XX века.
Вот почему я не верю, что Венедикт Ерофеев устарел.
Устарел не он.
Оглохли вы, племя Твиттера и Тик-Тока, «племя младое, незнакомое».

Лазарь Беренсон: 01.11.2026 в 16:01
По-моему, Ни «Москва-Петушки … никакого отношения к еврейству не имели и не имеют
———————————————————————————————————————————
Ув. Лазарь Израйлевич, ещё как имеют! Достаточно вспомнить, хотя бы эту его очень даже смачную:
«А Абба Эбан и Моше Даян с языка у них не сходили. Приходят они утром с блядок, например, и один у другого спрашивает: «Ну как? Нинка из 13-й комнаты даян эбан?» А тот отвечает с самодовольной усмешкою: «Куда ж она, падла, денется? Конечно, даян!»»
Возможно наш Скай Ноор с его коллегой давно уже позабыли кто они такие были эти Эбан да Даян, как и Ваше младое поколение 🙂
А насчет Гоголя и говорить не приходиться. Вспомните, что на всех иллюстрациях Плюшкин был изображен с типично еврейским шнобелем, а об откровениях «Тараса Бульбы» Вы наверно сами не одну лекцию смогли бы нам прочесть 🙂
Уважаемые господа, вы меня убедили: названные вами авторы имеют отношение к еврейству. А Пуришкевич?
По поводу ивритской литературы молчок?
Лазарь Беренсон: 01.11.2026 в 19:56
Заглянув в Вашу старую заметку: https://berkovich-zametki.com/2008/Zametki/Nomer7/Berenson1.php
и узнал, что Меир Шелев, которого Вы «рекламируете», как видного израильского писателя, тоже вышел из гоголевской «Шинели». Хотелось бы всё-таки прочесть Израильского писателя, который бы ни из каких этих «шинелей» и прочих русских или там немецких нарядов бы не выходил, а писал бы о своей земле и людях, не опираясь ни на какие самые супер-пупер закордонные костыли. ….а Пуришкевичей и теперь там полным-полно. Вам, как читателю их газетенки «Завтра», — это объяснять очевидно не надо.
Уважаемый Иосиф! Боюсь, что Ваша мечта найти «Израильского писателя, который бы ни из каких этих «шинелей» и прочих русских или там немецких нарядов бы не выходил, а писал бы о своей земле и людях, не опираясь ни на какие самые супер-пупер закордонные костыли» несбыточна.
Едва ли ныне и присно отыщется писатель (израильский или какой другой), настолько девственно чистый, что ничего не ведает о мировой культуре.
Yakov G Kaunator: 02.11.2026 в 05:19
———————————————————-
Одна надежда на Скай Ноора, может он просветит Вас, что в 18-19 вв. и даже в начале 20 века вся Великая Русская литература, музыка, живопись да и всё «русское искусство» было почти копией со всего французского, английского, немецкого и ещё не знаю какого искусства. Многие из их выдающихся поэтов и писателей лучше изъяснялись на французском, чем на русском. Точно также, как Вы и многие из русско-язычных израильтян намного лучше говорят и пишут по-русски, чем на Иврите.
У ваших детей и внуков, если Вы не «сделаете ноги» из этого «иудо-фашизма», не русский, а Иврит будет родным языком, на котором они будут читать и возможно творить свою национальную поэзию и прозу.
Исправление: этот комментарий относится к Isaak Rozovsky: 02.11.2026 в 06:58
Уважаемый Иосиф К-н(01.11.2026 в 21:36), спасибо за внимание к моим оценкам, записям и утверждениям. Я никогда не отрицал зависимости израильской литературы от российской, более того я не раз отсылал читателя к блестящему эссе моего любимого Амоса Оза «Опаленные Россией». Если не читали — очень советую. Но моё обращение к авторам «Литературных суббот» никак не умаляло значения российской классики. Я предлагал исследовать современную ивритскую литературу, что, мне кажется, более актуальным и уместным на портале Берковича. Шалева и других наших миром признанных писателей предлагал ИИ, о чём я написал.
В очень далёкие годы мне довелось слушать в Харькове профессора Утевского о богатом славными именами «тургеневском периоде» в западноевропейской литературе. Такие пересечения и взаимовлияния способствуют обогащению культур. Достоевщина, кафкиянство, шинель Гоголя и мн. других обогатили не только литературоведение.
Очень порадовал меня ИИ афоризмами Шолом Алейхема, вошедшими в другие культуры.
Ваш поиск израильского писателя без «иностранных корней»- не уверен, что такое в международной практике вообще бывает, но рискните прочитать рассказы нашего современника Этгара Керета.
Мне он очень нравится.
Успехов.
Многоуважаемые держатели салона «Литературные субботы»!
Выбрав субботу для интеллектуального общения, вы придали ему еврейскую значимость. По-моему, Ни «Москва-Петушки, ни «Мёртвые души» никакого отношения к еврейству не имели и не имеют. Классика? Кому как.
Наши соплеменники, интересами связанные с Берковичем и его «Заметками по еврейской истории», знают, что есть современная ивритская литература в отличных переводах на русский язык. Почему бы вам не обратиться к этой ветви мировой культуры?
Примечание: моё обращение к ИИ и его развёрнутый ответ. Решение за вами.
***
Я: Кто из современных ивритских писателей переведен и опубликован в России?
ИИ:
За последние два-три десятилетия в российских издательствах («Фантом Пресс», «Эксмо», «Текст», «Книжники», «Синдбад», «Иностранка» и др.) сформировался солидный пласт переводов современной израильской прозы с иврита.
Ключевые и наиболее популярные израильские авторы, чьи произведения выходили в России:
Классики современной ивритской литературы
Амос Оз (1939–2018)
Что издано: Романы «Повесть о любви и тьме», «Иуда», «Фима», «Черный ящик», «Познать женщину», «Мой Михаэль», а также сборники малой прозы и эссеистика.
ЛитРес
Особенности: Один из самых переводимых израильских авторов в мире, классик, чьи романы глубоко исследуют историческую память, семейную психологию и общественные коллизии.
Меир Шалев (1948–2023)
ЛитРес
Что издано: Почти всё основное прозаическое наследие — «Как несколько дней…», «Русский роман», «Эсав», «В доме своем в пустыне…», «Дело было так», «Вышел иерей из Анафофа», «Мальчик и голубь», а также детские сказки.
ЛитРес
Особенности: Мастер поэтического, притчевого повествования, тесно связанного с землей Израиля, историей алии и семейными предательствами/любовью. Переводы Рафаила Нудельмана и Аллы Фурман стали культовыми для русскоязычных читателей.
ЛитРес
Абрахам Б. Иегошуа (1936–2022)
Что издано: Романы «Пять времен года», «Путешествие на край миллениума», «Взламывая думы», «Возвращение из Индии».
Особенности: Один из столпов современной израильской прозы, исследующий темы национальной идентичности, семейных кризисов и межкультурных контактов.
Современные мастера прозы и лауреаты международных премий
Давид Гроссман
ЛитРес
Что издано: «С кем бы побегать», «Как-то лошадь входит в бар» (Лауреат Международного Букера), «См. статью: «Любовь»», «Дуэль», «Вне времени».
ЛитРес
Особенности: Сочетает психологический драматизм с экспериментом над формой и глубоким гуманизмом.
Этгар Керет
ЛитРес
Что издано: Сборники коротких рассказов «Поломка на краю галактики», «Внезапно в дверь стучат», «Семь тучных лет» (мемуарная проза), «Дни как автобусы».
ЛитРес
Особенности: Мастер короткой, ироничной, абсурдистской формы и городского гротеска. Пользуется большой популярностью среди поклонников современной новеллистики.
Эшколь Нево
Что издано: «Три этажа» (экранизирован Нанни Моретти), «Тоскуя по дому», «Пропавшие в Эдеме», «Последний интервьюер».
ЛитРес
Особенности: Умеет создавать увлекательные многофигурные романы о жизни современного израильского общества, человеческих взаимоотношениях и секретах за закрытыми дверями.
Авторы интеллектуальной и жанровой прозы
Йоав Блум
ЛитРес
Что издано: «Творцы совпадений», «Руководство к действию на ближайшие дни», «Что другие думают во мне».
ЛитРес
Особенности: Пишет интеллектуальную фантастику и концептуальные романы с оригинальными допущениями о природе судьбы, мыслей и человеческих поступков.
Рои Хен
ЛитРес
Что издано: «Души», «Шум».
Особенности: Известный драматург театра «Гешер» и прозаик. Роман «Души» — яркий образчик магического реализма, переплетающего еврейский фольклор, реинкарнации и современность.
Цруя Шалев
ЛитРес
Что издано: Романы «Муж и жена», «Боль», «Жизнь после жизни».
Особенности: Специализируется на психологических драмах, детальном исследовании брачных отношений, травм и эмоциональных кризисов.
Одед Давенпорт, Шай Агнон (классик нобелевский), Сами Михаэль, Узи Вайль, Дрор Бурштейн и др. — их отдельные произведения или рассказы также неоднократно выходили в антологиях («Израильская поэзия/проза», сборники издательства «Текст» и «Книжники»).
Уважаемый Лазарь! Исключительно по техническим причинам в этом выпуске не появилось «эссе» о Меире Шалеве. Читайте его в следующую субботу.
Isaak Rozovsky: 31.10.2026 в 14:15
Неужели эта описка (кстати, допущенная ИИ) — самое интересное для Вас в этом тексте? Если так, то горе нам!:)
——————————————————————————
Уважаемый I.R., нет, конечно, не самое интересное. Мне интересно, как вообще люди, и не только, умеют размышлять над прочитанным. Я прочитал всё. Прочитал с интересом, только мне не хватало цитат из самой Поэмы. Для меня бы они оживили обсуждение её. Кроме того, раз уж рецензирует двое, то я бы писал: ИР: …, ИИ: …, чтобы было понятно, кто-что думает.
Я вообще-то невысокого мнения об ИИ, но решил, что уж такой описки он допустить не может. Ошибся. И если вы посчитаете, что описку следует поправить, то это можно сделать. С уважением ВЗ.
Уважаемый В. Зайдентрегер, мы исходили из того, что среди посетителей Мастерской не найдется людей, которые не читали «Москва-Петушки». Если бы мы начали цитировать Веничку, то весь выпуск состоял бы исключительно из его цитат. Возможно, нам так и следовало поступить, но мы пошли иным путем.
Ваше предложение перед каждой мыслью указывать авторство ИР или ИИ, увы, не может быть реализовано в рамках таких текстов, ибо их написание более похоже на мозговой штурм. Впрочем, возможно, мы и примем на вооружение эту Вашу идею, если какой-то из выпусков сделаем в форме полемики или интервью.
«Так же можно сказать, что Данте …»
———————————————————————————————————————————
Интересно, а «Божественную комедию» сейчас, кроме студентов филологов, кто-нибудь по доброй воле читает? Если и читают, то единицу. Спрашивается, почему? Да потому, что она давно стала классикой, а классика — на то она и классика, что стоит на полках в библиотеках и читают её только когда «проходят по курсу», чтобы написать сочинение на заданную тему.
Так и поэма «Москва — Петушки» (а совсем не «книга») незаметно превратилась в классику, а её автор Веничка Ерофеев к удивлению автора «литературных субботников» и его ИИ помощника превратился в этого самого классика. Стоит ещё раз подчеркнуть, что это не детективный роман или повесть, а именно Поэма!.. а какие поэмы, — пусть даже самые великие, — сейчас, да и раньше долго читали? Вот и «Мертвые души» Гоголя — это ведь тоже поэма; её наверно подольше читали, но она тоже уже давно стала классикой. «Москва-Петушки», на мой взгляд, продолжает эту эстафету российских мертвых душ… Вот и сегодня их там полным полно с самого их верха донизу. Остается только надеяться, что уже появился новый Венедикт или Николай — оба между прочим: Васильевичи! — который сочинит или уже сочинил новую бессмертную Поэму об уже нонешних «российских временах».
Уважаемый Иосиф, Вы предложили довольно мрачное определение классики: литература, которую перестали читать добровольно. Получается, признание писателя классиком – своего рода свидетельство о смерти его произведений. Но тогда чем классик отличается от просто забытого автора? Наличием обязательного вопроса на экзамене?
С тем, что Ерофеев стал классиком, я не спорю. Слово «классика» в Вашем определении позволяет его «закрыть».
И почему «поэма, а совсем не книга»? Поэма – жанровое определение. Книга вполне может содержать поэму. «Мёртвые души» от авторского обозначения не перестают быть книгой, а «Москва – Петушки» от слова «поэма» не становится чтением исключительно для филологов.
Но самое интересное Вы написали в конце: российские мёртвые души никуда не делись, они по-прежнему повсюду. Тогда почему произведения о них должны считаться отжившими? Возможно, новый Гоголь уже пишет. А возможно, мы слишком торопимся отправить прежнего на библиотечную полку, чтобы не узнавать его персонажей среди живых.
Лично я периодически перечитываю «Мертвые души» с неизменным наслаждением и восторгом. Так что объявлять «классику» устаревшей, чтобы не сказать — мертвой, малость преждевременно. Нет?
Неужели эта описка (кстати, допущенная ИИ) — самое интересное для Вас в этом тексте? Если так, то горе нам!:)
Создав Интернет, используемый автором, «племя младое, незнакомое» заглушило Венечку.
Уважаемый АБ! Неужели Вы обиделись за «племя младое»?:) Если да, то не стоит.
» Если так, то горе нам!»
______________________
https://www.youtube.com/watch?v=pnQfaUjePxI
Не мы, а вы. Не нас, а вас. — Операция «Ы»
P.S. Не нам, а вам 😉
Понятно почему был так популярен Веничка: потому что описание им картин советской жизни воспринималось как протест: «Так жить нельзя!». Новое поколение выросло в других условиях. Ему кажется, что это все ушло, и у них другие проблемы.
Аналогичная история с Холокостом и отношением молодежи к 7/10. Для него Холокост и российские погромы 19-20 веков это история, воде Варфоломеевской ночи. Дескать мало ли что было когда-то. А тут евреи вместо того, чтобы оставаться жертвами или уехать в США и Аргентину, как делали евреи в царской России, вдруг ответили всерьез. Вот молодежь и возмутилась: «Ведь гибнут же палестинские дети!». А гибель еврейских детей — это «нормально», всегда так было.
Уважаемый Михаэль, вот мой соавтор Скай Ноор не вполне согласен с Вами. Вот его ответ: «Если бы Веничка был интересен только как автор обвинения советскому строю, его действительно можно было бы оставить историкам. Но мне кажется, его разговор об одиночестве, унижении, любви и гибели человека этим строем не исчерпывается. Другой вопрос – может ли понять это читатель, которому советская жизнь незнакома.
А во второй части Вашего комментария я бы различал сочувствие погибающим палестинским детям и отказ замечать погибших еврейских. Первое естественно и необходимо. Второе обнаруживает избирательность сострадания. Там, где еврею сочувствуют лишь при условии, что он остаётся беззащитной жертвой, Ваше замечание попадает в цель. Только я бы не приписывал такую позицию всему молодому поколению».
В настоящей русской пословице, конечно: Что у ТРЕЗВОГО на уме …
Думаю, что искусственный собеседник так и написал бы. А мне интересно, почему живой собеседник написал — у УМНОГО.
Вообще, я попытался, но не сумел мысленно отделить сказанное одним собеседником от сказанного другим.
Верно.