Ирина Чайковская: Валентина… как поют твои соловьи (О поэтессе Валентине Синкевич — к 90 летию)

 151 total views (from 2022/01/01),  1 views today

Валя из Второй — военной — эмиграции. Это те советские люди, которые по каким-то причинам оказались во время войны на территории Германии: попали в плен, перебежали к врагу, были насильственно увезены с оккупированной территории. Она очутилась в Германии в юном возрасте, и именно по этой третьей причине.

Валентина… как поют твои соловьи

О поэтессе Валентине Синкевич — к 90 летию

Ирина Чайковская

Валенитина Синкевич, портрет Владимира Шаталова

Думала, как назвать этот очерк, — и в голову приходили только строчки Багрицкого «Валя, Валентина, что с тобой теперь…» и Блока: «Валентина, звезда, мечтанье! Как поют твои соловьи…».

Багрицкий не подходил, так как я знала отношение к этим стихам самой Вали. Она их не любила. Странно: мне, помнящей фильм «Дикая собака динго», где девочка Таня в исполнении Галины Польских читает эти строчки так, что разрывается сердце, нелюбовь к ним труднообъяснима, но у Вали свой вкус и свои предпочтения, да и фильма «Дикая собака динго», живя с 1950-го года в Америке, я думаю, она не видела.

Оставался Блок. Блока Валя любит. Но выбор его строчки для названия моих записок можно обосновать другим. Валентина Алексеевна Синкевич, поэтесса, эссеист, одна из немногих оставшихся в Америке представителей Второй волны русской эмиграции, не равнодушна к природе. В стихотворении, мне посвященном, она сравнила меня с «птахом», летящим из каменного города в зелень сада. Вот и она как этот птах. Сейчас, в ее почти 90, ей трудно двигаться, а так обычно она высаживает возле своего деревянного дома в черном районе Филадельфии грядку «томатов» и всякой другой травки. Высаживала до последнего, до того, как практически перестала нормально ходить, да и руки начали отказывать.

Привечает она не только растения, но и всякую живность. Знаю, что таким был ее отец, не убивший в своей жизни даже мухи и передавший эту черту ей и ее старшей сестре Ирине. Отец прожил недолго, умер до войны, родом попович, юрист по образованию, после революции он из юриспруденции, ставшей ненужной или исключительно карательной, ушел в школьные учителя математики. Они с женой и двумя девочками оставили Киев (место, где Валя родилась) — там их знали как поповского сына и дочь генерала, а эти сословия подвергались уничтожению, — и «забились в щель» в неприметном маленьком Остре.

Когда я собирала материалы о Марии Маркович, писательнице Марко Вовчок, в молодости ставшей чуть ли не классиком украинской литературы, в какой-то книжке прочитала, что она с мужем, украинским учителем, некоторое время жила в Остре. Помню, мы с Валей этому обстоятельству обрадовались обе, я, скорей всего, даже больше, чем она. Я ощутила, что этот почти былинный Остер, был реальным городом, с другой стороны, в нем некогда жила неординарная личность, будущая писательница и близкая знакомая Тургенева, Мария Александровна Маркович. Сам Бог велел Вале провести детство в таком уже обжитом «украинским классиком» месте.

Отец Вали обладал красивым голосом — басом, в свое время закончил Киевскую консерваторию, знал много арий и пел их в ее скудном полуголодном детстве.

Не отсюда ли ее особое отношение к опере? А еще она говорила о нем, что он сказал своей семье, что если там, за гробом, что-то есть, он найдет способ оповестить их об этом. Пока, как свидетельствует дочь, не оповещал. Но ведь и жизнь ее еще не кончилась.

Мы с Валей очно друг с другом не знакомы. Встретиться пока не получилось, и не знаю, получится ли. Но я считаю ее самым близким другом здесь в эмиграции, вдали от России. На протяжении многих лет наши телефонные разговоры были ежедневными и долгими. Обе отводили душу. Сейчас, когда на мне журнал, — а Валя знает, что это такое, так как сама почти 30 лет редактировала поэтический альманах «Встречи», — мы разговариваем реже. И звоню теперь чаще я, беспокоюсь, как она и что. Живет она одна с четырьмя своими кошками, собака Шерка, овчарка, когда-то спасенная Валей от бессердечных хозяев, погибла несколько лет назад. Погибла у нее на глазах, жутким образом…

Когда еще Валя была в силах, лет пять назад, она по ночам выходила со своими зверятами гулять. Впереди шли они с Шеркой — собаку хозяйка держала на поводке, а сзади гуськом двигались друг за другом шесть или семь кошек. Эх, не было рядом фотографа или кинооператора. Какую сцену они упустили! Даже представив ее со слов Вали, я начинаю смеяться. Смеемся обе. Валя любит посмеяться, у нее чудесное чувство юмора, но вообще-то она и «грозной» может быть, я это на себе испытала…

Продолжая разговор о Валиных «зверях», скажу еще вот что. Как-то в интервью она сформулировала важную для нее мысль, я ее потом поставила в заголовке: «Любая жизнь дороже произведения искусства». Я над этим все время размышляю. Все же в конце 1920-х — начале 1930-х в Советской России распродавали картины Эрмитажа, с тем чтобы на полученную валюту накормить страну, технически ее оснастив. Национальная галерея искусств в Вашингтоне наполнена эрмитажными шедеврами, купленными за большие деньги американским банкиром Меллоном.

«Мадонна Альба» Рафаэля, «Венера перед зеркалом» Тициана, Рембрандт, Рубенс, Ван Дейк, полотна великих, в ХVIII веке собранные по всей Европе по поручению Екатерины Второй для эрмитажной коллекции, в ХХ перекочевали в музей Вашингтона.

Советское правительство получило необходимую валюту.

Я не уверена только, что была она потрачена на спасение жизней…

Тут еще вот какой поворот. Когда сегодня в потрясающей Вашингтонской галерее я стою перед рембрандтовским «Портретом польского дворянина» (1637), то в голову приходит, что в этой картине даже не одна жизнь, а несколько. Гениальный, чувствующий прилив сил 31-летний художник дал этому шляхтичу вторую жизнь, вернее, бессмертие, но и сам поделился с ним своей. В лице этого и сегодня узнаваемого типажа столько страдания и муки, несмотря на богатую шубу и цепочку, словно автор портрета, когда его писал, предчувствовал и вкладывал в полотно свою собственную судьбу, — смерть Саскии, разорение, нищету.

А сколько вокруг этого поляка путешествий? Сначала он в лихое неспокойное время должен был достичь Голландии, потом попасть в мастерскую Рембрандта, а уже после завершенный портрет проложил свой машрут из Голландии — через Польшу(?) — в Россию, а оттуда в Америку. Разве это не жизнь? Не судьба? Хотя… все это можно назвать софистикой. Я хорошо понимаю Валю, готовую отдать любую картину, чтобы спасти от гибели живое существо. Хорошо понимаю.

Долгое время мы с Валей спорили, кто из нас первый начал знакомство. Она утверждала, что она — после моей статьи о Марине Цветаевой и Муре, опубликованной в «Новом Журнале», — я считала, что я. Про ту статью она говорила, что не согласна с моим «оправданием» сына Марины, Мура. По ее мнению, оправдывать его не стоило, но она поняла, что мною руководит жалость к этому избалованному матерью мальчику, чья судьба была непоправимо искалечена сначала приездом в СССР, потом войной. И вот тут, — говорит Валя, — я вам и позвонила.

Я же помню другое. Начав печататься в «Новом Журнале», я сразу обратила внимание на статьи и эссе некой Валентины Синкевич. Они выделялись интонацией — заинтересованной и добросердечной, даже простодушной, — а еще основательностью и доскональностью, при которых понимаешь, что автор все свои слова взвесил и проверил, ошибки у него быть не может. Что-то похожее я находила раньше в работах Лидии Корнеевны Чуковской, а затем ее дочери, Елены Цезаревны, Люши. Комментарии обеих с указаниями дат, имен и событий можно было считать образцовыми и не обращаться после них к справочникам…

Особенное впечатление произвела на меня статья Валентины Синкевич об американской паре Роберте и Сюзэн Масси, писателях, чьей темой была Россия. Автор статьи побывала у них в доме и взяла интервью, показавшееся мне чрезвычайно интересным. Впоследствии Валя не раз вспоминала свое посещение этого семейства американских романистов, написавших (вместе? порознь?) несколько бестселлеров с русской тематикой, но как-то быстро потом разбежавшихся и, вроде бы, чего-то не поделивших друг с другом (славы?). Она вспоминает, что весь тогдашний разговор, обстановку в доме, все названия книг она восстанавливала по памяти.

Память у нее действительно очень цепкая и точная. Она, эта память, много хранит и далеко не все позволяет вытаскивать на поверхность. Впрочем, здесь дело не в памяти, а в самой Валентине Алексеевне. Мне кажется, некоторые вещи она не скажет даже под пыткой. Так, очень мало она говорит о своем раннем, еще в Германии, замужестве. Общие слова. Был он много ее старше, по профессии анатом и средней руки художник, какой-то маленький пост занимавший в дипийском[1] лагере, где они оба оказались сразу после войны, неустроенные, без определенного будущего. Думаю, что пленился этот человек Валиной юной прелестью и красотой (уже гораздо позже на Валю «положил глаз» Иосиф Бродский; даже судя по фотографиям, она долго оставалась очень хороша). Дипийский знакомец грозил: если не выйдешь за меня, покончу с собой. Деться в сущности было некуда. Двадцатилетней одинокой девушке — «перемещенному лицу» ничего не светило. Валя сдалась, хотя потом всю жизнь об этом сожалела. Мужа не любила, а девочка, дочь, получилась на него похожей, внешне и внутренне. С мужем она расстанется уже в Америке, куда вместе с трехлетней Анютой вез их из Германии старенький пароход «Генерал Балу».

Чуть охотнее, но тоже далеко не все, рассказывает Валя о многолетнем своем друге, художнике Шаталове, отношения с которым были очень неровными, сложными; его тяжелое обожание, со вспышками ревности, депрессией, уходом в известную русскую болезнь, вольнолюбивой, гордой и чуткой душе выдержать было непросто.

К тому же, в Вале проклюнулся поэт, который, как кажется, жил в ней с самого детства в виде любви к стихам. Эта любовь к стихам продолжалась и в дальнейшем. Годы, проведенные в Германии, где Валя оказалась во время войны, в 15 лет, отправленная семьей взамен старшей сестры с надеждой, что такого «заморыша» немцы отбракуют, — в счет не идут. Там была тяжелейшая работа на выживание в домах немецких бюргеров. Зато потом, в дипийском лагере, когда война закончилась и чуть отпустило, — страсть к чтению взяла свое. Валя жадно набросилась на издаваемые в послевоенной Германии книжки русских авторов. А потом везла их с собой на изводившем болтанкой пароходе. Согласитесь, не каждый возьмет с собой, отплывая в неизвестность, в непонятную Америку, среди вороха скудного барахла, кипу тоненьких плохо сброшюрованных книжечек дипийских поэтов. Валя взяла.

В Америке пришел черед собственных стихотворных опытов. И вот странность! Володя (так звала она Шаталова) ревновал ее к стихам… В отличие от очень многих, он сразу увидел в ней поэта. А я думаю вот о чем: сомневающийся в своем даре Шаталов в некоторых работах представляется мне едва ли не гениальным. Таков его Гоголь, таковы Валины портреты, их, по ее словам, множество.

Впрочем, я сбилась с темы — продолжу о нашем с Валей знакомстве.

Несколько раз, когда к нам в Бостон приезжал Игорь Михалевич-Каплан, редактор альманаха «Побережье», я просила его передать привет Валентине Синкевич. Они с Валей живут в одном городе, Филадельфии.

Было это году эдак в 2005-2006-м. Пришел очередной годовой сборник «Побережья», я его открыла. Нашла свой рассказ, а прямо среди его текста, на развороте, целую страницу занимал замечательный портрет Валентины Синкевич работы Шаталова.

Это был не тот наиболее известный ее портрет, где черты несколько схематизированы, а другой — живой, на фоне чего-то весеннего и цветущего. Портрет, который мог написать только влюбленный в свою модель художник. Так совпало, что этот поразительный портрет прелестной женщины с узкими глазами (он сразу мне напомнил сиенских узкоглазых мадонн!) оказался в тесном соседстве с моим рассказом. Я решила, что это указание. Написала письмо, узнала у Игоря адрес, отправила. Впереди у Валентины Синкевич был 80-летний юбилей, вот с ним я ее и поздравляла.

Весь прошлый год Валентина Алексеевна занималась своим архивом, перебирала, перечитывала и систематизировала старые письма. За 10 лет нашего с ней знакомства, наверное, собралась небольшая кучка эпистол и от меня. Должна была найтись и та первая открытка, с которой я, тогда неизвестный ей человек, поздравляла ее с восьмидесятилетием и писала, как мне нравятся ее эссе и интервью (стихи Валентины Синкевич были мне в ту пору неизвестны).

Впрочем, когда она через некоторое время позвонила, выяснилось, что меня Валентина Синкевич тоже заметила — выделила среди авторов «Нового Журнала». Мы говорили о Цветаевой, о ее судьбе, о ее сыне Георгии-Муре. Гораздо позже очень похожие на Валины мысли по поводу Мура высказывала мне тесно связанная с семьей Эфронов Руфь Борисовна Вальбе. В отрочестве она знала Георгия, наблюдала за ним, поражалась его легкомыслию и отсутствию желания помочь, например, больной тетушке, Елизавете Яковлевне Эфрон: ни разу не принес ей даже булки из магазина. На это я отвечала, исходя из мальчишеской психологии, изученной на примере собственного сына. Разве может мальчишка, к тому же, сын поэта, да еще прибывший из Парижа, ходить с авоськой по магазинам? Да он скорее умрет, чем возьмет эту авоську в руки…

Было мне жаль их обоих, попавших под жернова, — и мать, и сына. Конечно, Марина своим самоубийством освобождала Мура от необходимости быть с нею, проходить все уготованные ей круги ада, но можно ли в этом винить самого мальца? Ситуация была патовая для обоих.

Ни Валя, ни Руфь Вальбе со мною не соглашались, называли Мура бесчувственным эгоистом. Но была у меня и поддержка: помню, как после той статьи в НЖ получила письмо от незнакомого читателя из Германии, который «специально» благодарил меня — за Мура.

Да и Валя, при всем своем несогласии, именно из-за отношения к Муру меня выделила. Вообще она очень хорошо понимает людей. Пропускает их как сквозь рентген. Угадывает сердцевину, и уже потом редко когда меняет свое мнение о человеке. Пройти у нее проверку нелегко. И поначалу мне казалось, что я ее не прохожу. Валя словно испытывала меня, поддевала, говорила что-то резкое, я обижалась, казалось, отношения прерваны навсегда… потом она или я не выдерживали — следовал звонок. И после неловкой паузы или путаных объяснений мы продолжали прерванный разговор… Был он, как правило, о литературе, быт занимал мою собеседницу мало, и, когда я спрашивала ее о самочувствии и есть ли у нее еда, она от этих вопросов отмахивалась. Ее интересовали дела «на поприще бумажном», как в шутку называла она литературные будни, это словосочетание употреблял один из полуграфоманских поэтов, когда-то пытавшийся прибиться к ее «Встречам».

Не я одна замечала Валину начитанность, грамотность, знание малоизвестных поэтических имен, писательских судеб. В ее архиве переписка с критиком русистом Владимиром Марковым, славистом Вльфгангом Казаком, она на равных общалась с профессорами-русистами Леонидом Ржевским, Иваном Елагиным, Борисом Филипповым, Вадимом Крейдом, Анатолием Либерманом! Выдержки из черновиков некоторых своих писем к ним она мне читала. Никакой робости в общении со «сливками» филологической науки у нее не было. То есть, возможно, она и была, но Валя ее преодолевала. В итоге оказывалось, что что ее жизненные «университеты» наделили ее образованием, ничуть не уступавшим полученному ее адресатами в реальных заграничных университетах.

Меня всегда поражал Валин голос, его редкая красота! Глубокий, грудной. Голос, данный Богом, для пения, но Валя давно уже не поет, она говорит и читает вслух стихи. Мелькнуло сейчас в голове, что такие женские голоса — дополнительная приманка в деле обольщения мужчин, но тут же подумалось, что это не так. У «куколок», которые так нравятся мужчинам, обычно кукольно писклявые и даже резкие голоса. У Вали же голос благородный, глубокий и теплый, с очень человеческими интонациями. Стихи, прочитанные таким голосом, надолго оседают в сознании.

О чем я однако? Ах да, об образовании. Ей, оказавшейся в Германии девчонкой, было не до ученья. Откуда же в ней это достоинство, эта не плебейская повадка, эти знания? Насчет повадки — она, видимо, наследственная, от родителей. Но и все остальное берет начало там же — в семье. Хоть и скудным было их житье-бытье в Остре, родители заботились об образовании дочек. Образовывала и воспитывала сама атмосфера дома, культ книги. Вывезти книги из Киева родители не смогли. Но рядом в Остре жили бывшие соседи с богатой библиотекой, которую Ирина и Валя «осваивали». К своим пятнадцати Валя перечитала несметное число книг. Не будем забывать и последующего самообразования.

После полета первого советского спутника в 1957-м знание русского языка стало в Америке приветствоваться. Валю взяли на квалифицированную работу в Филадельфийскую библиотеку. В качестве библиографа заполняла карточки, отвечала на читательские звонки, а в промежутках в своем закутке и дома по вечерам роскошествовала — читала книгу за книгой, впитывала новое, а заодно и совершенствовала свой английский. Знает она язык блестяще, хотя начала свою американскую одиссею не такой уж юной, в 24 года.

Вот тут нужно сказать, что, в отличие от очень многих наших соотечественников, Валя не только любит Америку, давшую ей кров в тяжелый час, но ценит и хорошо знает ее культуру. В молодости с рюкзаком за плечами, в котором лежали баночки с детским питанием — много ли нужно поэту? — путешествовала по всей стране, посещала заповедные места, давшие Америке и миру Вашингтона Ирвинга и Натаниела Готорна, Генри Лонгфелло и Фенимора Купера, Эдгара По и Уолта Уитмена…

Знание английского пригодилось для подработки в больницах — ей как особо квалифицированному переводчику платили по высшей ставке, — а также для написания небольших рецензий и обзоров для американских журналов, где тоже платили хорошие деньги. Деньги были нужны, и Валентина, не ленясь, зарабатывала их для семьи, теперь уже не уборкой квартир и стоянием за кассой, как в первое время после приезда в Америку, а престижным и интересным для нее делом. А потом прибавилось и сотрудничество с ежедневной газетой «Новое русское слово», куда Валя регулярно направляла стихи, и редакторская работа над поэтическими альманахами «Перекрестки» (1977-1982) и «Встречи» (1983-2007).

Уже гораздо позже английский понадобится ей для преподавания. В Филадельфийской школе для взрослых в течение многих лет она будет вести курс русской литературы для американцев. Когда его вел старенький профессор-американец, был этот курс провальным, никто его не посещал, он не вызывал интереса. Кто-то посоветовал администрации взять взамен профессора Валю. И вот эта не кончавшая университетов женщина сделала лекции по русской литературе едва ли не самыми посещаемыми. Если не ошибаюсь, уступали они только лекциям по современной политике. Сколько интересных впечатлений приносили ей эти еженедельные занятия! Как поднимали дух, как веселили! Ученики под руководством Вали читали «Войну и мир» Толстого, «Один день Ивана Денисовича» Солженицына, чеховские рассказы, повести Пушкина и Тургенева, а однажды даже «Тяжелый песок» Рыбакова.

Тут случилось непредвиденное. Несколько человек в Валиной группе отказались обсуждать этот текст из-за его еврейской темы. Респектабельный господин, который обычно возил ее на занятия, посещать уроки перестал. Валя выдержала столкновение с этими людьми, от книги не отказалась. Я поддерживала ее в сраженье с антисемитизмом, пусть и не масштабным, единичным.

В этом смысле Валя — человек удивительный. В ее окруженье люди разных национальностей и вер. Живет она в негритянском квартале, кстати, очень опасном, почти каждый вечер там стреляют… Валя с болью вспоминает про «дискриминацию», которую еще застала; приехав в Америку, видела своими глазами эти надписи в автобусах и на сдаваемых домах: «не для черных». И эти уроки не стерлись в ее памяти, как стерлись в сознании многих американцев. Когда мы с нею обсуждаем то тут, то там возникающие конфликты между белыми и черными, она неизменно учитывает то, что черная сторона «потерпевшая».

Одна из ее ближайших соседок по кварталу, не любящая животных, по-видимому, донесла, что Валентина подкармливает бродячих кошек, а это, по законам штата Пенсильвания, запрещалось. Валя действительно, кроме своих домашних питомцев, кормила тех их собратьев, которые предпочитали жить вне человеческого жилья; однако зимой голод пригонял их ближе к обиталищам людей, и такие сердобольные к «зверям» души, как Валя, выносили им еду и питье.

Однажды в Валин домик пришел представитель Общества охраны животных. Это был темнокожий гигант в шляпе, настоящий дядя Том с южной плантации, правда, имя у него было литературное — Джеймс Дюма. Когда в ходе беседы Валя спросила его, знает ли он о существовании своего известного однофамильц-романиста, он простодушно признался, что о таком не слыхал. Темнокожий гигант спросил Валю, кормит ли она зимой бродячих кошек. Валя сказала, что да, кормит. А знает ли она, что это запрещено? — Знаю, — бесстрашно сказала Валя, — но это неправильный запрет. Все животные имеют право получать пищу.

Джеймс Дюма подумал и произнес в некотором смущении:

— Тогда хотя бы воду им не давайте!

На это Валя отпарировала:

— Как можно не запить пищу? Вы сами можете питаться всухомятку? Кошкам нужно попить водички после еды.

— Вам придется платить штраф!

— Придется. Сколько бы вы ко мне ни приходили, я лучше заплачу вам штраф, но не буду исполнять ваш нелепый и бесчеловечный закон.

Видно, темнокожий защитник животных после этих слов преисполнился к Вале уважения. Он поднялся, поклонился упрямой белой женщине, не бросающей четвероногих в беде, и произнес прочувствованно: «God bless you, ma’am».

А негритянка-соседка — чудесным и непредсказуемым образом — неожиданно к Вале переменилась, из фурии превратилась в саму доброжелательность.

В самом начале нашего знакомства я несколько раз «обжигалась». Однажды, открыв для себя Маркиза де Кюстина, начала зачитывать по телефону наиболее интересные куски из него. Валя меня прервала и строго сказала, что больше слушать не намерена, и даже трубку бросила — так сильно ее ранило написанное французом. Она не хотела слушать его критику России. Я была обижена, но больше с Кюстином к ней не приставала.

Корни этого отношения я поняла позже.

Валя — патриотка. Все, что касается России, для нее горячо — обжигает, хорошее воспринимает с воодушевлением, плохое — с негодованием. Но плохого она больше находит в Америке, и когда я начинаю говорить о темных пятнах России, она меня урезонивает: «А что, в Америке все в порядке? Продают оружие чуть ли не младенцам, а те стреляют и попадают, иногда даже в своих матерей». Если я начинаю разговор о российском лидере, то Валя всегда встает на его защиту. Он, по ее мнению, помогает безумцам американцам выпутаться из тяжелых внешнеполитических ситуаций. Валю волнуют все мировые проблемы, расовые конфликты, приток беженцев в Европу. Она слушает известия, и всегда первая доносит до меня американские, а часто и международные новости.

Валя из Второй — военной — эмиграции. Это те советские люди, которые по каким-то причинам оказались во время войны на территории Германии: попали в плен, перебежали к врагу, были насильственно увезены с оккупированной территории. Она очутилась в Германии в юном возрасте, и именно по этой третьей причине. Несмотря на хилость, девочку-подростка не отбраковали, на что был расчет, а отправили работать на Райх, то есть на жителей, желавших иметь даровую работницу.

Но во Второй эмиграции, обосновавшейся после войны за пределами Советского Союза, — а это было великое рассеяние по всем странам и уголкам земли: Валина подруга Люся Оболенская-Флам, тогда Чернова[2], после войны попала с семьей аж в Марокко, — так вот, во Второй эмиграции было достаточно и перебежчиков, и освобожденных союзниками военнопленных, и пособников нацистов. Многим из них не удалось избежать послевоенной депортации в Советский Союз — по предательскому Ялтинскому соглашению, заключенному Сталиным с Черчиллем и Рузвельтом. Вернувшиеся в СССР — как и предполагали наиболее прозорливые, всеми способами, вплоть до самоубийства, стремившиеся избежать возвращения, — оказались в советских сталинских лагерях, а кто-то был расстрелян. Валю и еще нескольких из будущего ее окружения, с которыми ей доведется работать в альманахе, судьба пощадила. Дряхлый и ревматичный, скрежещущий всеми своими суставами «Генерал Балу» увез группку «русских дипийцев» из Гамбурга и высадил на американском берегу.

Однако «шлейф» за ними тянулся, «Советы» на всех невернувшихся навесили ярлык предателей.

Долгое время их не знали и не печатали в России. Они жили крохами, попавшими в советскую печать, радовались статьям, где ненароком упоминались их имена. Как обрадовался Леонид Ржевский, профессор-славист, чья нью-йоркская литературная гостиная стала родной для Вали, когда встретил свою фамилию в советском журнале! И ему было неважно, что критик его уколол. Все равно была у него счастливая минута — на родине о нем вспомнили, пусть и недобрым словом!

А Елагин… Эта история умиляет. Неоднократно слышала от Вали, как умирающий Иван Елагин, лежавший в доме у Шаталова, силился вспомнить, кто из больших советских режиссеров недавно похвалил его стихи! Валя, бывшая тут же, подсказала: «Ваня, это Любимов!» То был Юрий Петрович Любимов, приехавший на гастроли в Америку и в какой-то аудитории с одобрением упоминувший Елагина.

«Нас в России называли врагами, предателями», — это я часто слышала от Вали о Второй эмиграции. В своей замечательной мемуарной книге «Мои встречи. Русская литература Америки» («Рубеж», Владивосток, 2010) Валя рассказала о своем поколении — в общем и о своих собратьях — в частности. Судьба поколения — драматическая, многие прошли через фронт и лагерь, через подневольный труд. После войны они по большей части сменили имя и фамилию, создали себе биографию-«легенду», чтобы не быть депортированными в СССР в качестве бывших советских граждан. В своей книге Валя раскрывает источник многих псевдонимов и реальные имена тех поэтов, что печатались в ее альманахе. …Иван Елагин (Матвеев) взял себе псевдоним, увидев на стене фотографию Елагина моста, Ольга Анстей (Штейнберг, затем Матвеева) позаимствовала псевдоним у любимого с детства английского писателя Франка Анстея (Энсти?), Леонид Суражевский стал Л. Ржевским, так как родился под Ржевом, Бориса Филиппова считали потомком “тех самых булочников Филипповых”, на самом деле фамилию эту он “присвоил”… Валентина Синкевич прекрасно знала тех, кто печатался в ее «Встречах», по правде говоря, все осевшие в Америке поэты, пишущие на русском, помещали у нее стихи. Единственное исключение — Бродский. Уж не потому ли, что привык печататься за гонорар?

А вообще Валю он заметил, даже очень. Была она в год его приезда в Америку уже не так молода. Она рассказывала, что, когда увидела его в первый раз, приехавшего к его переводчику Клайну в Bryn Mawre College под Филадельфией, был он рыжим, ярким, очень привлекательным, одет был по-молодежному в свитер. Клайн посадил его рядом с Валей, и весь вечер он говорил только с ней, игнорируя всех прочих, что Вале очень не нравилось. А потом не сам, а опять через того же Клайна, — пригласил ее в ресторан. И Валя отказалась. До сих пор это составляет предмет ее гордости. Она рада, что не попала в дон-жуанский список Бродского. Мне это тоже приятно, я тоже горжусь, что Валя не стала одной из… в этом длинном реестре. Не сомневаюсь, что многие со мной не согласятся. Спорить не буду. Вопрос личного выбора. Бродский всегда был мстителен в отношении женщин. Спустя несколько лет, встретив Валю и быстро на нее взглянув, он сказал что-то типа: «Да, годы нас не красят». Сам он за это время облысел и потерял ту моложавость, которая так понравилась Вале при первой встрече. Так что она, прямо на него глядя, ответила ему в тон: «Не красят, Иосиф Александрович!» Валя всегда умела отвечать.

Окончание

___

[1] Лагерь для перемещенных лиц.

[2] Если быть вполне точной, то Людмила Оболенская-Флам принадлежит к Первой волне эмиграции, к поколению родившихся, как правило, уже за пределами России. См. составленный ею сборник «Судьбы поколений 1920-1930-х годов в эмиграции: Очерки и воспоминания», М., Русский путь, 2006.

Print Friendly, PDF & Email

6 комментариев к «Ирина Чайковская: Валентина… как поют твои соловьи (О поэтессе Валентине Синкевич — к 90 летию)»

  1. И.Чайковской:

    Уважаемый автор,
    Наш Портал открыт для публики, и среди «рецензентов», увы, встречаются и словоохотливые дураки. Пожалуйста, не принимайте их отзывы близко к сердцу.

  2. Очень хорошо написано. Спасибо.Что касается заскоков общества по охране животных ( не кормить и не поить бродячих животных), то это выше моего понимания. Интересны и пассажи о русофильстве Валентины. Чаще в эмиграции встречаются русофобы

  3. Мне очень понравилось. И человек описан замечательный, и написано очень хорошо.

  4. «Валя — патриотка. Все, что касается России, для нее горячо — обжигает, хорошее воспринимает с воодушевлением, плохое — с негодованием. Но плохого она больше находит в Америке, и когда я начинаю говорить о темных пятнах России, она меня урезонивает: «А что, в Америке все в порядке? Продают оружие чуть ли не младенцам, а те стреляют и попадают, иногда даже в своих матерей». Если я начинаю разговор о российском лидере, то Валя всегда встает на его защиту. Он, по ее мнению, помогает безумцам американцам выпутаться из тяжелых внешнеполитических ситуаций. Валю волнуют все мировые проблемы, расовые конфликты, приток беженцев в Европу. Она слушает известия, и всегда первая доносит до меня американские, а часто и международные новости…»
    ————-
    Как мыло, т.е., — мило. Как в «Кубанских казаках».
    Жду с нетерпением отзывов Ефима, Григориев и других патриотов.

    1. Бог с ними, с котами и собаками …
      Текст ведь предлагается почтеннейшей публике, в Мастерской. И что же «мы видим, что лицезреем..»
      » — Впоследствии Валя не раз вспоминала
      свое посещение этого семейства
      американских романистов, написавших (вместе? порознь?) несколько бестселлеров с русской тематикой, но как-то быстро потом разбежавшихся и, вроде бы, чего-то не поделивших друг с другом (славы?).
      Она вспоминает, что весь тогдашний разговор, обстановку в доме, все названия книг она восстанавливала по памяти.
      Память у нее действительно очень цепкая и точная.
      Она, эта память, много хранит и далеко не все позволяет вытаскивать на поверхность. Впрочем, здесь дело не в памяти, а в самой Валентине Алексеевне. Мне кажется, некоторые вещи она не скажет даже под пыткой. Так, очень мало она говорит о своем раннем, еще в Германии, замужестве. Общие слова. Был он много ее старше, по профессии анатом и средней руки художник, какой-то маленький пост занимавший в дипийском [1] лагере, где они оба оказались сразу после войны, неустроенные, без определенного будущего. Думаю, что пленился этот человек Валиной юной прелестью и красотой (уже гораздо позже на Валю «положил глаз» Иосиф Бродский; даже судя по фотографиям, она долго оставалась очень хороша). Дипийский знакомец грозил: если не выйдешь за меня, покончу с собой. Деться в сущности было некуда. Двадцатилетней одинокой девушке — «перемещенному лицу» ничего не светило. Валя сдалась, хотя потом всю жизнь об этом сожалела. Мужа не любила, а девочка, дочь, получилась на него похожей, внешне и внутренне. С мужем она расстанется уже в Америке, куда вместе с трехлетней Анютой вез их из Германии старенький пароход «Генерал Балу».
      :::::::::::::
      И вёз Алексеевну из Германии в Америку старый пароход, деться в сущности, было некуда … Никуда не деться Вале, вот и плейбой Иосиф Бродский, который печатался только за деньги и совсем облысел на этом деле, попытался её — в свой реестр. Не вышло, надо было не уделять всё внимание Вале, а общаться и с другими товарищами, простыми, как газета Правда ….

  5. Одна из ее ближайших соседок по кварталу, не любящая животных, по-видимому, донесла, что Валентина подкармливает бродячих кошек, а это, по законам штата Пенсильвания, запрещалось…. Однажды в Валин домик пришел представитель Общества охраны животных. Темнокожий гигант спросил Валю, кормит ли она зимой бродячих кошек. Валя сказала, что да, кормит. А знает ли она, что это запрещено? — Знаю, — бесстрашно сказала Валя, — но это неправильный запрет. Все животные имеют право получать пищу.
    Джеймс Дюма подумал и произнес в некотором смущении:
    — Тогда хотя бы воду им не давайте!

    ______________________________________
    Я все понимаю (чай, не маленькая): здравый смысл, прагматизм, целесообразность (Бенни из Торонто). Но тогда уж позаботились бы о названии, что ли. А то – Общество по Охране животных. Не давать есть и пить – по-другому называется.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *