Лев Сидоровский: Вспоминая…

 343 total views (from 2022/01/01),  5 views today

Грянула революция. Поддубный плохо разбирался в раскла­де сил. Как-то в Бердянске во время поединка на ковре его едва не поставили к стенке налетевшие махновцы. Потом в Кер­чи чуть не застрелил пьяный офицерик. Иван Максимович признавался, что порой начинал выступление «при красных», за­канчивал — «при белых»…

Вспоминая…

Об Иване Поддубном

Лев Сидоровский

15 ОКТЯБРЯ

БОГАТЫРЬ ВСЕЯ РУСИ
150 лет назад родился Иван Поддубный

СРЕДИ немногочисленных развлечений моего детства, доро­гой читатель, которое прошло на берегу Ангары, в Иркутске, был цирк-шапито. Всякий раз в середине мая поднимал он свой брезентовый купол на пересечении улиц Ленина и Тимирязева, как раз под другими куполами — белостенной Крестовоздвиженс­кой церкви (в ту пору, естественно, превращенной в какой-то очередной склад). В не очень-то веселое для страны первое послевоенное время цирк дарил мальчишкам вроде меня яркие краски, бурные впечатления, радость — в общем, всё то, чем мы тогда были обделены. Поскольку одним из моих приятелей был Фолька Буковский, а его отец дирижировал цирковым ор­кестром, то там, рядом с музыкантами, «по блату», сиживал я частенько и даже, бывало, заглядывал за кулисы. Однажды за кулисами, как мог, высказал свой восторг дрессировщице львов Ирине Бугримовой и ее мужу, Александру Буслаеву (он вместе со львом гонял по манежу на мотоцикле). Узнав, что меня зо­вут Львом, Бугримова улыбнулась: «Самое лучшее имя для муж­чины!» (Потом, лет этак через тридцать, уже за кулисами дру­гого цирка, ленинградского, куда заявился ради газетного ин­тервью, я напомнил Ирине Николаевне об этом давнем нашем «разговоре»). Да, много разных, знаменитых на всю страну циркачей увидел я в те годы (особенно запомнился безрукий артист Сандро Дадеш, который всё делал ногами: писал, рисо­вал шаржи на сидящих в первом ряду, стрелял из пистолета и из лука) но, пожалуй, все-таки больше всего запомнились бор­цы…

О-о, «французская борьба», которая занимала обычно третье отделение цирковой программы, становилась для всего действа потрясающим завершением! Впрочем, были там и другие виды борьбы — и «цыганская» (когда, лежа на ковре, так ска­зать, «валетом», соперники цеплялись ногами и старались друг друга перевернуть), и сбивание «противника» с бума туго на­битым мешком, и — на одной ноге — «петушиный бой», но именно «французская» (теперь, кажется, ее называют «классической») в выступлении борцов становилась главной изюминкой…

Ради них цирк к третьему отделению набивался сверх вся­кой меры. Многие приходили специально «на борьбу», привле­ченные афишами, которые пестрели по всему городу: «Только сегодня! «Черная маска» против Франка Гуда!» Кто скрывался под черной маской, мы не знали, ну а Франк Гуд, чернокожий богатырь (единственный заезжий негр на весь Иркутск!), который, даже оказавшись в железных тисках «двойного нельсона», всё равно обращал к зрителям ослепительную улыбку, был нашим любим­цем…

Всё начиналось с «парада-алле», когда под звуки марша борцы (одни — воистину божественного телосложения, другие — груды мяса), зачастую — густо разукрашенные татуировкой, в разноц­ветных трико, неторопливо шествовали вкруг манежа. Потом застывали в живописных позах и, когда хозяин аттракциона, он же — арбитр Бернардский, их поименно представлял, подолгу, и каждый — по-своему, очень манерно раскланивались… Звучала их «аттестация» примерно так: «Абсолютный чемпион Советского Союза! Неустрашимый!! Непобедимый!!! Алик Сорелло (Ленинг­рад)!!!!» Или: «Десятикратный победитель всесоюзных чемпионатов! Ловкий, как барс!! Могучий, как лев!!! Хитрый, как лиса!!!! Пётр Загоруйко (Украина)!!!!!» Примерно таких же эпитетов были удостоены Николай Доменный (Донбасс), Иван Чер­номорцев (Одесса) да и все остальные участники предстоящих схваток… Потом арбитр Бернардский столь же зычно объяснял зрителям правила «французской борьбы».

И вот, наконец, вспыхивали долгожданные поединки, и было в них вдоволь не только спортивной злости, азарта и мастерс­тва (ах, как ловко некоторые выскальзывали из ловушки «двой­ного нельсона», какие крутили винты на голове, уходя от опасности в партерной схватке), но и актёрства, позы, откро­венной игры на публику… Конечно, порой результаты оказыва­лись, как мы теперь говорим, явно «договорными», и, чувствуя это, зрители свистели и даже забрасывали «халтурщиков» пуч­ками черемши, но все-таки чаще всего нам казалось, что борь­ба идет «взаправду», и мы яростно «болели» за своих любим­цев, преподнося им потом ярко-оранжевые букеты жарков…

А в самые последние летние дни, когда цирк вот-вот дол­жен был закрыться, в городе обычно появлялась афиша, которая извещала, что наш земляк Давид Лифшиц «вызывает любого участника чемпионата по французской борьбе померяться с ним силой». Додя Лифшиц, человек необъятных размеров, который жил на пересечении моей 4-й Красноармейской с улицей Дзержинского и полное ведро с водоразборной колон­ки, что — наискосок, нёс обычно неспеша, вразвалочку (нам, мальчишкам, хоте­лось верить, что дужку ведра он цеплял одним пальцем, мизин­цем, во всяком случае, его сын, Рудька, утверждал, что это именно так), в недавнем прошлом был профессиональным борцом, и даже, как утверждали знатоки, весьма именитым. И вот в назначенный вечер выходил он — кряжистый, могучий — на манеж (поперек груди — алая «чемпионская» лента, увешанная разными медалями и жетонами), поигрывал мускулами, улыбался в маленькие усики… Во всех схватках Додя обычно побеждал (чему в первом ряду особенно радовался его родной брат Толя, который раз в месяц стриг меня «под бокс» в парикмахерской, рядом с баней), и в финале представления остальные богатыри уважительно похлопывали Лифшица по квадратным плечам…

Мы знали, что некоторые из этих борцов (даже Франк Гуд!) днем на базаре мастерят и тут же продают разную обувку (видно, схватки на ковре могли обеспечить только-только про­житочный минимум), но прощали нашим кумирам эту слабость. Да, для нас, мальчишек, они были кумирами, и мы тоже во дво­ре устраивали «чемпионаты»: раздевшись до «семейных» трусов, где-нибудь на чахлой травке боролись — по всем профессио­нальным правилам, усвоенным от зычноголосого арбитра Бер­нардского…

* * *

И ОДНАЖДЫ, в августе 1949-го, открывая парад-алле, ар­битр Бернардский вдруг произнес: «Товарищи, случилась беда — скончался великий русский борец Иван Поддубный!» И все зри­тели молча встали со своих мест, потому что даже мы, маль­чишки, про Ивана Максимовича знали…

* * *

РОДОМ он был из запорожских казаков, семья жила на Пол­тавщине, силой пошел в отца: Максим Иванович и стал для сына первым тренером по борьбе. Очень полюбил Иван Алёнку Витяк, дочь зажиточного хозяина, но за него, бедняка, девушку не отдали. С горя подался в Севастополь, где здоровенного парня сходу взяли в грузчики греческой фирмы «Ливас». По четырнадцать часов с пудовыми мешками туда-сюда сновал по трапу — дабы заработать побольше денег, вернуться в село и жениться на Алёнке. Но получилось всё не так…

Переведенный в феодосийский порт, оказался Иван на съёмной квартире в компании с двумя завзятыми спортсменами, от которых узнал, что такое физические упражнения и система тренировок. А тут еще прикатил в Феодосию цирк Ивана Бескоровайного, где наряду с другими артистами были и борцы. Вызвал Поддубный на поединок атлета-профессионала и… потерпел поражение. Это его только раззадорило: отныне и до конца жизни не оставит свое тело в покое, не будет полагаться лишь на свои действи­тельно феноменальные данные, регулярно тренируясь с 32-ки­лограммовыми гирями и 112-килограммовой штангой. Обливался ледяной водой, по-особому питался, навсегда отказался от спиртного и курева…

Так экс-грузчик стал борцом итальянского цирка Энрико Труцци. На арене он потрясал: сначала держал на плечах те­леграфный столб, с обеих сторон которого повисало человек по десять, пока столб не ломался, а после бросал на лопатки любого соперника…

Спустя год в труппе Киевского цирка братьев Никитиных, с которыми подписал контракт, увидел прелестное юное сущест­во — Машеньку Дозмарову. Он мог бы усадить ее на ладонь — настолько девушка была крохотна и изящна. И вдруг его невес­та с трапеции, из-под самого купола цирка, сорвалась…

Не в силах упрятать свое горе, решил покончить с цир­ком, но тут, в начале 1903-го, Поддубного на брега Невы выз­вал председатель Санкт-Петербургского атлетического общества граф Рибопьер. Оказывается, из Парижа поступило предложение — направить представителя России для участия в международных соревнованиях на звание чемпиона мира по французской борьбе.

* * *

ТАК на берегу Сены, в театре «Казино де Пари», никому не известный «русский медведь» выиграл подряд одиннадцать схваток. А когда тридцатитрёхлетний Поддубный сошелся в поединке с двадцатилетним Раулем ле Буше, вдруг выяснилось, что тот выскальзывает из рук, как рыбка, поскольку весь намазан оливковым маслом. Причем победу присудили именно Раулю — «за красивые и умелые уходы от острых приемов». Даже местная публика была возмущена, а Поддубный с той поры стал неприми­римым, бескомпромиссным врагом «грязного» спорта…

Спустя год красавец Рауль прибыл в Петербург на Между­народный чемпионат и предложил Поддубному взятку в 20 тысяч франков, но в ответ оскорбленный богатырь мощно припечатал соперника к ковру, приговаривая: «Это тебе за жульничество! Это тебе за оливковое масло!» Однако куда более крепким орешком стал тогда для Ивана Максимовича другой француз — чемпион мира Поль Понс. И все-таки одолел его — за пять ми­нут до окончания двухчасового поединка…

Ну и после не знал Поддубный поражений. Его долгое тур­не по всей Европе и Северной Африке было феерическим, с 1905-го по 1910-й «человек-легенда» одолевал всех без исклю­чения!

* * *

ГРЯНУЛА революция. Поддубный плохо разбирался в раскла­де сил. Как-то в Бердянске во время поединка на ковре его едва не поставили к стенке налетевшие махновцы. Потом в Кер­чи чуть не застрелил пьяный в дым офицерик. Иван Максимович признавался, что порой начинал выступление «при красных», за­канчивал — «при белых»…

Когда ему уже шел шестой десяток (но здоровье остава­лось мощным, и соперники величали Поддубного «Иваном Железным»), совершил турне по США: великолепно боролся в Чи­каго, Филадельфии, Лос-Анджелесе, Сан-Франциско…

В 1939-м, получив орден Трудового Красного Знамени, ша­гал среди участников физкультурного парада по Красной площа­ди…

* * *

ЖИЛ в Ейске. Летом сорок второго туда нагрянули гитле­ровцы. А семидесятилетний старик преспокойно расхаживал по улицам — с орденом на груди. Его сразу забрали в гестапо, но тут же выпустили: имя Поддубного врагам было известно. Даже предложили уехать в Германию, чтобы тренировать немецких спортсменов. Ответил: «Я — русский борец, им и останусь»…

После освобождения написал в Ейский горсовет: «Получаю 500 граммов хлеба, которых мне не хватает. Прошу добавить еще 200 граммов, чтобы мог существовать». Просил помощи и у Ворошилова, но ответа не дождался…

И вот на семьдесят восьмом году весьма далёкой от дос­татка жизни этого многократного чемпиона мира, богатыря всей Руси, заслуженного мастера спорта СССР, человека, которого сорок лет подряд никто не мог положить на лопатки, не стало — о чем я (помнишь, дорогой читатель?) в авгус­те 1949-го узнал под куполом иркутского цирка…

Иван Поддубный — в расцвете сил…
… и на закате жизни.
Цирк моего детства в Иркутске 40-х годов.
Print Friendly, PDF & Email

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *