Павел Нерлер: Памяти Бахыта Кенжеева

Loading

ПАМЯТИ БАХЫТА КЕНЖЕЕВА*

Павел Нерлер

В ночь на 26 июня 2024 года в одной из нью-йоркских больниц, немного не дотянув до своего 74-летия, умер Бахыт Кенжеев. Замечательный, сказочно талантливый русский поэт, с прирожденной гармонией в стиховой крови, весело-артистичный товарищ и иронично-прекрасный собеседник, героический выпивоха (не пьянел!) и неутомимо-обаятельный бабник и сибарит.

Бахыт Кенжеев. Фото: Википедия

 

Из узелков его биографии и географии всплывают Чимкент, Чистый переулок в Москве, 20-я школа, химфак МГУ, студия «Луч», «Московское время», Лаура, Монреаль, Лена (не река), Нью-Йорк.

Как стихотворец Бахыт вышел из волгинской шинели, точнее, из студии-мастерской Игоря Волгина «Луч». Студийцы, если не побояться польстить им сравнением с обработкой алмазов и прочих камушков, соприкасались в ней на чужом и на личном примере с образцами и с критериями поэзии, то есть проходили первичную, самую грубую и совершенно необходимую, обработку. На выходе получались минералы бесконечно разные и друг с другом часто несовместимые — Витковский, Цветков, Кенжеев, Сопровский, Гандлевский, Бунимович, Красников, Павлова, Вишневский, Быков**, Ватутина…

К стадии огранки была причастнее другая «институция» 1970-х годов с Бахытовым участием — поэтическая группа «Московское время». Это неформальное товарищество поэтов, объединенных, помимо отвращения к советской власти и презрения к советской поэзии, осознанием своей поэтической правоты и верностью поэтической традиции. Дарование у каждого свое, но в воспитании вкуса «Московское время» сильно преуспело. Знаковые имена из предшественников — Пушкин, Баратынский и Мандельштам, а из современников — Тарковский, Галич и, с оговорками, Бродский.

Никакого манифеста или членских билетов не было, были — общность поэтических и мировоззренческих критериев и радость взаимного общения, как трезвого, так и не очень.

Состав был хотя и переменным, но твердое ядро вполне просматривалось: Саша Сопровский, Таня Полетаева, Саша Казинцев, Сережа Гандлевский, Бахыт, Алеша Цветков, Володя Сергиенко, Наташа Ванханен, Павел Нерлер, Валя Яхонтова, Маша Чемерисская, Миша Лукичев. В постоянный «социум» входили и залетные челноки-питерцы — Виталик Дмитриев, Лена Игнатова, Лена Чикадзе и Ира Фоменко. Заглядывали, но не часто, Кублановский, Величанский, Володя Аристов, позднее присоединились — и прочно — Витя Санчук и Веденяпины, Дима и Маша. Лидерами (я бы даже сказал, синдиками) «Московского времени» были двое Саш — Казинцев и Сопровский, из них первый претендовал и на формальные атрибуты лидерства, беря на себя «ведение собрания» и будучи в неизменном сопровождении жены, исполнявшей секретарские функции.

Собирались в разных местах — и у Бахыта, и у Тани Полетаевой, раза два у меня (в том числе когда провожали Цветкова), но чаще всего — за длинным столом у Вали Яхонтовой на Щелковской. Почти всегда читали стихи, реже что-то, кроме стихов, обсуждали (те же «Альманахи», например). Валина мама жалела дочкиных друзей и всегда выставляла горячую картошку и что-то еще. У кого-то с собой было дешевое вино («Эрети» или «Фетяска»), а Бахыт был славен и тем, что, как дипломированный химик, владел секретом превращения копеечной морилки в относительно приличную (бррр!) водку.

Валя же организовывала и вылазки в лес, например, за грибами. А я несколько раз вытаскивал народ на родину своего псевдонима — на апрельское половодье у Покрова на Нерли. Как-то с Сопровским мы увлеклись и добрались до Юрьева-Польского, где он шлифовал свою книгу «1974». Как человек с геофака, я интересующихся пристраивал в экспедиции, а позднее даже как-то пару раз сбивал поездки в Тифлис за подстрочниками.

Бахыт экспедициями не интересовался, а сибаритствовать предпочитал в городском комфорте, будь то хоть в Старом, хоть в Новом Свете.

Когда у часов истекает завод,
среди отдыхающих звезд
в сиреневом небе комета плывет,
влача расточительный хвост.

И ты уверяешь, что это одна
из незаурядных комет —
так близко к земле подплывает она
однажды в две тысячи лет!

А мы поумнели, и жалких молитв
уже не твердим наугад —
навряд ли безмолвная гостья
сулит особенный мор или глад.

Пусть, страхом животным не мучая нас,
глядящих направо и вверх,
почти на глазах превращается в газ
неяркий ее фейерверк,

кипит и бледнеет сияющий лед
в миру, где один, без затей
незримую чашу безропотно пьет
рождающий смертных детей.

Бахыт Кенжеев. Фото: соцсети

Бахыт Кенжеев. Фото: соцсети

Писалось Кенжееву, элегическому поэту, легко и весело. Ощутив тему и уловив настроение, он словно ложился на ритмическую волну, славно кружил на ней над грешной землей и плавно опускался на ней же, словно осенний лист, в последней строчке.

Еще глоток. Покуда допоздна
исходишь злостью и душевной ленью,
и неба судорожная кривизна
шумит, не обещая искупленья, —
я встану с кресла, подойду к окну
подвальному, куда сдувает с кровель
сухие листья, выгляну, вздохну,
мой рот немой с землей осенней вровень.
Там подчинен ночного ветра свист
неузнаваемой, непобедимой силе.
Как говорит мой друг-позитивист,
куда как страшно двигаться к могиле.
Я трепет сердца вырвал и унял.
Я превращал энергию страданья в сентябрьский сумрак,
я соединял остроугольные обломки мирозданья
заподлицо, так плотник строит дом,
и гробовщик — продолговатый ящик.
Но что же мне произнести с трудом
в своих последних, самых настоящих?

Тройка любимых поэтов Кенжеева, по-моему, такая: Пушкин, Баратынский и Мандельштам — без внутренней иерархии. Каждый из них еще и камертон, и своего рода окуляр, через который открывается подлинная оптика бытия:

Прошло, померкло, отгорело,
нет ни позора, ни вины.
Все, подлежавшие расстрелу,
убиты и погребены.

И только ветер, сдвинув брови,
стучит в квартиры до утра,
где спят лакейских предисловий
испытанные мастера.

А мне-то, грешному, все яма
мерещится в гнилой тайге,
где тлеют кости Мандельштама
с фанерной биркой на ноге.

Более полувека поэт Бахыт Кенжеев писал свои и читал чужие любимые стихи. Более полувека — пока не израсходовался весь его часовой завод.

Будем читать и будем любить его стихи, будем помнить и вспоминать его самого!

Примечания

* Первоначальная версия статьи опубликована в «Новой газете»

** Внесен Минюстом РФ в реестр «иноагентов».

 

Print Friendly, PDF & Email

6 комментариев для “Павел Нерлер: Памяти Бахыта Кенжеева

  1. Мне кажется, эпитафией поэту Бахыту Кенжееву могли бы стать его собственные пронзительные строки:
    «Вообще-то лирик, иногда я, как все, над родиной рыдаю.
    Молчу, под утро водку пью. Сержусь, мягчею, умираю.
    И говорю: не надо рая. Отдайте родину мою».

  2. Так случилось, что поэзия осталась для меня увлечением юности, поэтому спасибо за знакомство с таким редким поэтом.

  3. Спасибо. Отлично. Добавлю только, что из всех дружб дольше других Бахыта связывала дружба с Алексеем Цветковым, почившим в Израиле два года назад. Алексей, после ухода с Радио Свобода, вернулся из Праги в Штаты. И тогда Бахыт переехал поближе к нему из Канады. Они были разными — и по характерам, и по поэзии. Но дружба эта была настоящей. Всё больше поэтов из «Московского времени», из «Луча», из «Спектра», из того же СМОГа встречаются вновь там, ибо место встречи изменить нельзя.

  4. Спасибо, Павел! Двумя штрихами — целая эпоха! Такие заметки ведь тоже поэзия.

  5. Павел, спасибо Вам за воспоминания по случаю безвременного ухода еще одного уникального Голоса этого многоголосого Поколения. Я тоже многих из них, начинавших тогда в «Луче» помню до сих пор. К написанному Вами, мне кажется, нужно добавить, что, несмотря на внешний «сибаризм», Бахыт в то время, да и потом очень много работал над своими стихами, не забывая учиться и у других, и именно поэтому очень быстро прогрессировал в своем мастерстве. По-моему, за всей этой «легкостью и веселостью» стоял очень большой труд по овладению всем этим великим наследством Русской Поэзии. Ведь очень многие из его тогдашних друзей-собутыльников из Волгинской студии казались весьма и весьма талантливыми и так много обещавшими в будущем, но мало кому из них удалось достичь того, что удалось Бахыту.
    С уважением,
    Б-Э

  6. Цитата: «Как стихотворец Бахыт вышел из волгинской шинели, точнее, из студии-мастерской Игоря Волгина «Луч». Студийцы, если не побояться польстить им сравнением с обработкой алмазов и прочих камушков, соприкасались в ней на чужом и на личном примере с образцами и с критериями поэзии, то есть проходили первичную, самую грубую и совершенно необходимую, обработку. На выходе получались минералы бесконечно разные и друг с другом часто несовместимые — Витковский, Цветков, Кенжеев, Сопровский, Гандлевский, Бунимович, Красников, Павлова, Вишневский, Быков**, Ватутина…

    К стадии огранки была причастнее другая «институция» 1970-х годов с Бахытовым участием — поэтическая группа «Московское время». Это неформальное товарищество поэтов, объединенных, помимо отвращения к советской власти и презрения к советской поэзии, осознанием своей поэтической правоты и верностью поэтической традиции. Дарование у каждого свое, но в воспитании вкуса «Московское время» сильно преуспело. Знаковые имена из предшественников — Пушкин, Баратынский и Мандельштам, а из современников — Тарковский, Галич и, с оговорками, Бродский.»

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Арифметическая Капча - решите задачу *Достигнут лимит времени. Пожалуйста, введите CAPTCHA снова.