И все они были голые. Вернее, полуголые, что еще страшнее. Их голубые вигоневые штаны были наполнены огромными подвижными ягодицами. Розовые лифчики с четкими швами являли напоказ овощное великолепие форм. Тем более что некоторые из женщин предпочли обвязать лифчиками свои шальные головы.
ДОВЛАТОВ — ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО
И спросит Бог: никем не ставший,
зачем ты жил? Что смех твой значит?
Я утешал рабов уставших —
отвечу я. И Бог заплачет.
Игорь Губерман
Человек, словно в зеркале мир, — многолик…
Наиболее простодушным читателям Довлатова представляется, что главный герой довлатовской прозы — это и есть, натурально, сам Довлатов.
«А вот это лишнее», — как, наверняка, отозвался бы герой этих заметок на попытку узнать о нем больше, чем он сам поведал нам об этом в своих книгах.
А между тем, чтобы ощутить пропасть, разделяющую легковесно-обаятельного персонажа его книг от депрессивно-трагической фигуры их автора, нужно прочитать всего лишь одно письмо. Последнее письмо Довлатова к его старинному питерскому знакомцу, писателю, публицисту, историку и издателю, в том числе, и довлатовских книг, Игорю Ефимову. Игорь Маркович Ефимов был конфидентом Довлатова на протяжении долгих 12-х лет. К слову, все эти годы они были на «Вы». Первое письмо к нему Довлатов отправил еще на пути в Америку, из Вены, в декабре 78-го. Последнее, о котором и пойдет речь — за полтора года до смерти — 20 января -го 1989-го.
Не хочется, но придется упомянуть, что Ефимов, издав в начале нулевых книгу своей переписки с Довлатовым, грубо нарушил волю последнего, ясно, однозначно, и неоднократно им выраженную, в том, числе, и в ходе самой переписки. Отсюда — процессуально-юридическая составляющая издательской судьбы «Эпистолярного романа». Вдова Довлатова выиграла тяжбу (нарушение интеллектуальных прав и тайны переписки) с издательством «Захаров», опубликовавшем книгу. Таким образом, кроме справедливо отсуженных ею денег, был наложен запрет на допечатку книги. Так что, зачитанная друзьями до стадии отпадения корешка, копия «Эпистолярного романа», стоящая на книжной полке моей домашней библиотеки, — сегодня, в своем роде, раритет.
Формально поступок Игоря Марковича достоин всяческого осуждения, но мы не будем судить его строго, поскольку именно из «Эпистолярного романа» встает во все свои завидные «метр девяносто четыре» тот самый «настоящий Довлатов». Да, и сам Довлатов, как человек сугубо книжный, наверняка отпустил бы Ефимову этот грех, как сделал бы это и в отношении жены Набокова. Довлатов умер на год раньше Веры Слоним, и не узнал, что она покинула этот мир, не найдя в себе силы исполнить посмертную волю мужа. Набоков взял с нее слово сжечь вариант незаконченного романа «Оригинал Лауры», если он не успеет завершить его. Перед своим уходом Вера возложила эту ужасную миссию на сына Дмитрия, который пренебрег ею, опубликовав под видом романа, фактически, черновики к нему. Душеприказчик и близкий друг Франца Кафки, Макс Брод, понял бы и Веру, и Дмитрия, и Игоря Ефимова, лучше других. Ведь он тоже не выполнил посмертной воли своего друга, опубликовав то, что по завещанию Кафки «должно быть полностью и нечитаным уничтожено».
12 августа 2020 года Игорь Маркович Ефимов ушел в те неведомые нам дали, где его все эти долгие 30 лет терпеливо дожидается Довлатов. «Он утверждает, что они так чего-то и не договорили тогда, давно…». Ведь январское послание Довлатова 89-го года так и осталось без ответа.
Для тех, кто прочел последнее письмо Довлатова, мнение Виктории Беломлинской, утверждающей, что письмо это, помимо того, что в нем приоткрывается «настоящий Довлатов» — есть, само по себе, пример высокой литературы, — мнение это неоспоримо.
Ведь и вправду, ничего более трагически прекрасного он написать не успел. В этом страшном, фактически, прощальном письме, — ни привычной, чуть кокетливой самоиронии, ничего забавного, эстрадного, никаких «легко усваиваемых углеводов» его эмигрантских баек. А только мучительное самобичевание, признание такой сатанинской бездны в собственной душе, таких истязающих ее демонов, и такого ада последних лет жизни, что, страшно вымолвить — на ум приходят «Записки из подполья». Набравшись окаянства, дерзну заметить, что по умению выразить невыразимое, по пронзительной трагической силе, лаконизму и изяществу (несмотря ни на что) текста этого письма, душа (моя, исключительно моя, разумеется) откликается на него куда сильнее, чем на исповедь петербургского чиновника из «Записок из подполья». Изнурительно многословный, без пауз и передышек поток словоговорения героя Достоевского инстинктивно хочется прервать с первой же минуты. Письмо же Довлатова читается как подведение трагического итога ужасной, прекрасной, нелепой, упоительной, и неуклонно заточенной на самоистребление жизни. Сколько раз ни перечитывай, столько раз слезы будут мешать вам дочесть до конца эту не просто печальную, а невыразимо горестную исповедь.
В огромном послании от 13 января, на которое Довлатов и отвечает тем самым последним исповедальным письмом, Ефимов пеняет ему, что, запутавшись в долгах, запоях и изменах, он не выносит счастливых людей, живущих в ладу с самим собой, таких, как сам Ефимов. Что изощренно остроумные, но далекие от правды «устные зарисовки» Довлатова, а иными словами — злословие, («ложь с моторчиком» — И.Е.) в отношении друзей и знакомых, моментально разносится по всей русско-артистической тусовке Нью-Йорка, и оклеветанные им люди, один за другим отшатываются от Довлатова. Ефимов — последний, кто еще общается с ним.
Здесь не обойтись без цитаты из обличительного письма Ефимова:
«Всю жизнь Вы использовали литературу как ширму, как способ казаться. Вы преуспели в этом. Вы достигли уровня Чехонте, Саши Черного, Тэффи, … Но я чувствую, что Вам этого мало. Вас не устраивает остаться до конца дней «верным литературным Русланом», который гонит и гонит колонну одних и тех же персонажей по разным строительно-мемориальным (то есть вспоминательным) объектам. Вам хочется большего. И если это так, я не вижу другого способа, как превратить ширму в экран — экран, на который будут спроецированы Ваши настроения. Ваши сильнейшие чувства, какими бы неблаговидными они Вам ни казались. Олеша прославился повестью «Зависть». У Вас есть все данные, чтобы написать на том же уровне повесть «Раздражение».
А это Последнее Письмо, с ответом Довлатова на ефимовский перечень «взаимных болей, бед и обид…». Хотите, читайте сами. А мне унижать Довлатова его приведением охоты нет. Хотя, вопреки только что сказанному, правота его оппонента, основанная на непреложных фактах, любому, да и мне самой, более, чем очевидна. К тому же, правота эта слово в слово подтверждается крайне не конвенциальными и до безрассудства честными воспоминаниями той самой Виктории Беломлинской «Смешить всегда, смешить везде», хорошо знавшей Довлатова и в Питере, и в Нью-Йорке.
Собственно, правоту и проницательность Ефимова в отношении главных своих пороков Довлатов честно и искренне признает сам, а жалко оправдаться перед неумолимо строгим своим судией пытается лишь по самым мелким пунктам предъявленных ему обвинений. Самоуничижительный тон этих оправданий отбивает у меня желание привести их здесь пусть даже и в качестве цитат.
А знаете, я догадываюсь, почему в этой переписке нам, русским читателям Довлатова, трудно не взять его сторону. Не только потому, что, по собственному наблюдению последнего «обаяние уравновешивает любые пороки». А человеческое обаяние в этом дуэте — у Довлатова, с чем, возможно, согласился бы и сам Дмитрий Быков, не смогший достойно перенесть гомерической славы, обрушившейся на Довлатова через два года по смерти, и утешавший себя тем, что, Довлатов, мол, писал свои «брайтоновские байки» для быдла, они и создали ему шумную и дешевую славу.
А уж если бы обаяние Довлатова стали оценивать американские славистки, познавшие на себе неотразимую силу мужской харизмы «of famous Russian author»… По слухам, при первой встрече с «известным русским писателем» — рост под два метра, артистичный красавец с сумрачно-печальными глазами, — некоторые из них падали в обморок. С учетом, что мужчины на славистских кафедрах являются гендерным меньшинством, а сексуальное большинство среди них — геями, американских слависток можно понять.
Но мы, его русские читатели, неминуемо берем сторону Довлатова главным образом просто потому, что на фоне своего многоумного корреспондента, он вопиюще и возмутительно талантлив. Во всем, включая опубликованную Ефимовым эпистолярку. «Живущий в ладу с самим собой», и не в пример Довлатову, энциклопедически образованный Ефимов, является автором с десяток зубодробильно скучных романов, и такого же количества утомительно нудных литературоведческих штудий. Правда, кое в чем человечество задолжало и Ефимову. У него есть великолепное философско-историческое эссе о «равенстве», одержимое стремление к которому человечества становилось причиной самых кровавых событий в его истории. Воздадим должное Игорю Марковичу за этот блестящий обзор и анализ, под превосходным титулом «Стыдная тайна неравенства». В сегодняшнем саморазрушающемся под предлогом «борьбы с неравенством» мире, по этой тоненькой книжечке, переведенной, кстати, на английский, было бы полезно знакомить население Америки с необратимыми последствиями грядущего в их стране «равенства».
А как интересно было бы услышать Довлатова по поводу обозначенной его конфидентом «революции равенства», бушующей сегодня в приютившей его стране. Прочесть бы его мысли об этом в привычном ему формате «колонки Редактора»… Но, увы… «и ты ушел, куда мы все идем», и никогда нам уже ничего ни от тебя, ни о тебе не услышать …
Я начала писать эти заметки, держа в голове, что 3-е сентября — день его рождения, но «к дате» не поспела. А не поспела потому, что «я зачитался, я читал давно, с тех пор как дождь пошёл хлестать в окно. Весь с головою в чтение уйдя, не слышал я дождя». Да, именно так. Зачитавшись (от корки до корки) Довлатовым, ничего не слыша и обо всем на свете позабыв, я на неделю или дольше забросила свой собственный текст о нем. До основания Довлатовым пропитавшись, я пришла к еще одному достаточно дерзкому выводу, которым и закончу, наконец, «размышления домохозяйки» о любимом писателе тех миллионов счастливцев, кто может сказать о себе: «Могу читать его без перевода/Мне в этом смысле в жизни повезло».
Как же нам всем «свезло», что вопреки советам конфидента Ефимова, надменного мэтра Быкова, и иже с ними, Довлатов как будто бы лишь скользил по поверхности жизни, инстинктивно или сознательно не допуская в свое творчество тех злых демонов, что так беспощадно терзали его собственную душу. Да, по природному складу своего дарования он не мог, не умел писать в главной традиции классической русской литературы, — трагической и обличительной, неотъемлемая часть которой — быть нравственным камертоном общества. И замечательно, что не мог. Зачем нам второсортная достоевщина? Ему были чужды унылое проповедничество и звериная серьезность обсуждения «главных вопросов бытия», но он исподволь учил нас выходу из, казалось бы, безвыходных ситуаций. Ведь у русской, как, впрочем, и любой другой «высокой» литературы, есть еще одно величайшее предназначение — терапевтическое: защищать нас от жестокости, безобразия и скуки жизни. Не только поучать, но и утешать нас в минуты полного отчаяния, необоримого отвращения к жизни, или вовсе, невозможности жить. «Нас» — всех, кто ищет утешения в слове, кто вопреки бессмысленному, лишенному чудес существованию, хочет верить, что жить — не такое уж глупое и скучное занятие, как может показаться. Показаться тем, кто никогда не обращался к давлатотерапии: т.е., не дал себе насладительный труд прочесть 4-х томник одного из самых искусных утешителей русской словесности — Сергея Довлатова.
«Про это»
Лет десять назад я подвизалась на одном известном гуманитарном Портале, где публиковали и маститого Игоря Ефимова и ничтожную меня. При участии в разного рода филологических ристалищах, частенько имевших там место, у нас обнаружилось достаточно общих интересов, (Толстой — один из них), чтобы перейти на личную переписку. Наверное, мне она была интересней, чем ему. Ведь те, с кем он десятки, если не сотни раз сиживал за столом своей коммуналки на Разъезжей, — Бродский, Довлатов, Рейн, Найман, Люда Штерн — чьими книгами сегодня заставлены несколько полок моей библиотеки — для меня — легенда. А для него — просто друзья юности.
Отдав попервоначалу должное двум лучшим творениям его духа: «Грядущий Аттила» «Стыдная тайна неравенства», которые могла хвалить не кривя душой, я изводила его идиотскими вопросами о том, к примеру, кто из двух femme fatale их круга был на его взгляд по-женски неотразимее, возлюбленная Бродского — Марина Басманова или первая жена Довлатова — Ася Пекуровская. Еще я расспрашивала его о поездке в Норинскую к сосланному Бродскому, о его издательстве «Эрмитаж», где без роздыху трудилось всего два человека, два неутомимых труженика на ниве русской культуры: Игорь Ефимов и его жена Марина Рачко. Книги, изданные «Эрмитажем», я читала еще в Питере, до эмиграции, поэтому Игорь Маркович Ефимов был в моих глазах, в первую очередь, просветителем, вводившем в русскую литературу запрещенных советской цензурой авторов.
Он охотно отвечал на мои вопросы, пока однажды не попросил меня высказать мнение о его романе «Архивы Страшного Суда», который он прислал мне по почте. Память моя не удержала ни одной сюжетной линии этого романа. Помню только, что, не дочитав муторно-утомительного повествования до конца, успела ощутить род отвращения к неумело-откровенному (в отличие от Лимонова, к примеру, у которого — умело-откровенное) описанию сексуальных сцен, которыми оно, как мне тогда показалось, изобиловало.
Я успела почувствовать из переписки, что он, как и все пишущие особи мужеского пола крайне честолюбив и необычайно раним во всем, что касается успеха его литературных детищ. И поэтому мне не хотелось обижать его, а похвалить не понравившийся мне текст я не могу даже под gun point. Тогда я решила сказать ему лишь частичную правду, что мне, мол, не понравились сцены «про это», и «меня радует, что мнение мое полностью совпало с мнением Довлатова по этому же поводу, которое высказано им в письме к Вам от 30 августа 1982 года». Чтобы убедить Ефимова в своей правоте, я, глупейшим образом привожу ему отрывок из этого самого письма Довлатова, опубликованного самим же Ефимовым в «Эпистолярном романе»:
«…Мне понравилось, вернее — мною должна быть отмечена механическая увлекательность этого чтения, природа которого мне неизвестна. Мне понравилось, вернее — опять же я должен констатировать — изобретательность, умение свести концы с концами в сложном организме при массе действующих лиц — никто не пропал, не повис, не остался без функции и мотива. Не понравилось: сексуальные сцены. В них есть какая-то опасливая похабщина. Мне кажется, нужна либо Миллеровская прямота, «моя девушка работала, как помпа», либо — умолчания, изящество, а главное — юмор. Всякие натяжения в паху, сладкие истомы, искрящиеся жгуты в крестцах, краснота, бегущая волнами по чем-то там, — все это лично у меня вызывает чувство неловкости…».
Дальше, как бы стараясь нейтрализовать вежливую беспощадность довлатовского комментария, я, отвесив автору неудавшегося романа комплимент по поводу его терпимости, пускаюсь в общие рассуждения на тему «про это»:
«Остается всячески уважать раскритикованного автора за то, что после такого письма он с другом (Сережей) сразу не рассорился. Это то, что я пыталась, но не могла, или не посмела адекватно выразить: чувство неловкости от «опасливой похабщины». Впервые я это увидела у Нагибина, в «Золотая моя теща, да и у многих других прекрасных русских писателей, взапуски бросившихся с началом «перестройки» описывать волоски на лоне любимых женщин и физиологические детали сладостного процесса «последних содроганий». В том, что бросились — ничего плохого нет. Другое дело, что, не будучи ни в какой степени ни миллерами, ни лимоновыми, они самой природой своего дарования (толстовско-флоберской школы) были обречены на неудачу, о которой так прекрасно, хотя и дерзко написал Довлатов в письме к Вам. И его-то Вы никак не можете упрекнуть в слишком «строгих моральных правилах», как постоянно вменяете это мне.»
Мне самой ответ мой показался верхом находчивости и изящества. Но Игорь Маркович не разделив со мной этой высокой оценки, осерчал на меня не по-детски. Он ответил мне в том духе, что ни я, ни Довлатов, просто не способны описывать те сложные и прекрасные отношения между мужчиной и женщиной, которые и составляют лучшую сторону любви. И, что вчера, по получении моего письма, он на сон грядущий перечитал те самые сцены, и еще раз удостоверился как они хороши именно в литературном отношении.
Меня его ответ порадовал тем, что в нем в первый и последний раз мое имя было перечислено через запятую с именем Довлатова. Вы, наверное, догадались, что на этом наша чуть не двухгодовая переписка благополучно завершилась. Жаль, конечно. Но то, что причиной этого стал Довлатов с его безупречным литературным вкусом, не может не радовать.
Раз уж зашел разговор на эту деликатную тему, мне хочется сказать о Довлатове то, что я не решилась написать в свое время Игорю Марковичу.
Довлатовский отклик — чего стоит только непревзойденная «опасливая похабщина» — на роман Ефимова рождает зависть каждой своей запятой. Он, отклик, — честен, остроумен, изящен, и изысканно вежлив. Так что, меня тоже можно занести по разряду завистников Довлатова, но только самых мелких, ничтожных.
Довлатов был необычайно брезглив к пошлости любого рода и целомудренно (вполне в традициях русской классической литературы) сдержан в описании физической стороны любви. Наиболее откровенная «сексуальная сцена» у Довлатова разворачивается в сарае овощехранилища, где 18-летний студент, герой «Винограда», тяготящийся своей постылой девственностью, падает в обморок при виде полуголых работниц овощебазы.
«И все они были голые. Вернее, полуголые, что еще страшнее. Их голубые вигоневые штаны были наполнены огромными подвижными ягодицами. Розовые лифчики с четкими швами являли напоказ овощное великолепие форм. Тем более что некоторые из женщин предпочли обвязать лифчиками свои шальные головы.»
А вот как он претворяет в художественную плоть своих творений данный Ефимову совет, что при описании любовных сцен, если ты не Генри Миллер и не Эдичка Лимонов, нужны «лишь умолчания, изящество, а главное — юмор»:
«Далее Таня чуть слышно выговорила: — Давайте беседовать, просто беседовать…За три минуты до этого я незаметно снял ботинки. — Теоретически, — говорю, — это возможно. Практически — нет… А сам беззвучно проклинаю испорченную молнию на джемпере… Тысячу раз я буду падать в эту яму. И тысячу раз буду умирать от страха. Единственное утешение в том, что этот страх короче папиросы. Окурок еще дымится, а ты уже герой…Потом было тесно, и были слова, которые утром мучительно вспоминать.»
«Но тут застигло Шахерезаду утро», и этим прелестным извлечением из «Заповедника» она, наконец, прекратила дозволенные (и недозволенные) речи.
Хоть убей, не понимаю я этого жанра: небрежно, но полностью передрать чужое интервью, соорудив коммент по объему превышающий саму статью, под которой он помещен. При этом совершенно непонятно, что это была беседа Ирины Кравченко с Викторией Токаревой. А объяснить в двух словах кто, кому, что и про кого говорил, и дать ссылку не пробовали? А то так выглядит, словно слова Токаревой себе присвоить пытаетесь. Есть в Гостевой один неистовый идиот, который килограммы чужих глупостей каждый день вываливает, но то хоть про политику. А вы, Яков, про литературу пытаетесь поговорить языком непревзойденной Виктории Самуиловны, в чем смысл дебилам подражать?
Безвозвратно ушедшая эпоха
34 мин. ·
Почему чем ниже падает художник, тем выше он может взлететь?
___
— Вы как-то сказали, что учились писать в том числе и у Довлатова. Но что такого он умел в литературе, чего не умеет Виктория Токарева? Ведь вы не хуже пишете…
— У него есть рассказы, которые ошеломляют. Мои рассказы меня не ошеломляют, я их и не читаю.
В прозе Довлатова меня потрясает сочетание искренности и таланта. Он о себе никогда не писал с пафосом, но следовал пушкинским строчкам: «И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал…».
Довлатов именно любезен народу. И он пробуждает чувства добрые к своему герою, а его герой — алкоголик, чего автор не скрывает. Не говорит этого слова, но пишет-то о себе, а сам он пил напропалую. В одном рассказе описывает, как его избили на стоянке такси: повалили и ударили ботинком в глаз, появился огромный синяк. Знакомый спрашивает Довлатова: «Ты что, валялся на панели?». А он: «Почему бы и нет?». Просто прелесть! Самоирония и есть «добрые чувства». Догадываюсь, откуда этот очаровательный юмор. Довлатов — полукровка, еврей и армянин. Сочетание кровей даёт флюид, оттенок, не свойственный чисто русской прозе. Это тоже обаятельно выглядит.
— Вы с ним пересекались?
— Нет, я жила в Москве, он по большей части в Ленинграде. Я иногда туда ездила, но откуда же я знала, что существует Довлатов? Никто не знал за пределами его круга. Мне Данелия однажды рассказывал, что сидел в московском ресторане и за соседним столиком собралась компания. Один мужик был высокий, такой, как утюг. В ресторане началась какая-то драка, Данелия подбежал к дерущимся, от того столика тоже поспешил человек и спросил: «Хотите, я друга позову? Он боксёр».
Обошлось. Данелия узнал, что это был Довлатов.
Никто тогда не слышал о таком писателе. Он жил себе в Ленинграде, в Эстонии, встречался со своими приятелями, они выпивали. Его очень любила только мама, которую он постоянно упоминает в своих произведениях, никогда с восторгом, всегда иронически, несмотря на огромную любовь. Как очаровательно сын её вышучивает! Например, к нему пришла девушка, а мама заорала: «Попробуйте только съесть мою халву!».
Довлатов пишет, что она следила даже за его друзьями, приходившими к ним в гости, моют они руки после туалета или нет: прислушивалась к сливу бачка, потом к шуму воды из-под крана.
Довлатов большим успехом пользовался у женщин, он же был красавец, у него лицо прекрасное. Он говорил, что оно «с фальшивым неаполитанским оттенком», но это неправда: принижал себя.
— Вы могли бы дружить с Довлатовым или влюбиться в него?
— Понимаете ли, я в молодости была привлекательная, он ко мне тут же бы полез, я бы тут же сдалась. Через неделю бы меня бросил, я бы его возненавидела — вот и вся дружба. Довлатов же не сосредотачивался на своих отношениях с женщинами. Безумно любил дочь Катю и с женой Леной жил, скорее всего, потому, что держала дочь и Лена на него пахала.
Жить я с таким мужчиной вряд ли смогла бы, он же был человек пьющий, как Данелия, поэтому я знаю, что это такое. Мне Данелия недавно по телефону сказал: «Вика, у тебя всё в жизни сбылось». — «Кроме того, что ты на мне не женился». И он ответил: «Если бы ты была со мной, у тебя не было бы всего остального»…
Наверное, он прав. Да, алкоголик испытывает какие-то запредельные ощущения, он бывает там, где я никогда не бывала. Но мне туда и не надо.
— Зачем большому таланту пить?
— Во-первых, алкоголизм — болезнь, неизлечимая. «Зачем он пил?» — вопрос нас с вами, дилетантов. Во-вторых, в пьянстве виновата патология одарённости. Чувства зашкаливают, гений всё воспринимает острее.
— Может, Довлатов с трудом выносил своё обострённое восприятие действительности? У него есть фраза: «Истинное мужество состоит в том, чтобы любить жизнь, зная о ней всю правду». Но правда не всегда выносима, вот он и отвлекался разными способами…
— Сколько бы ты ни узнал за свою жизнь, в старости всё забудешь, потому что мозги с возрастом портятся. Жестокость природы в том, что она, использовав, измочалив человека, превращает его в чучело гороховое и, в конце концов, зарывает в землю или сжигает. Вот правда, жестокая. Остальное по сравнению с ней — счастье, все неприятности. Потому что это жизнь, театр Божий.
— И потому Довлатов всё в ней принимает? В «Зоне» он описывает, как интеллигентный юноша на срочной службе вслед за другими парнями переспал на грязных ватниках с проституткой. И вздохнул полной грудью, и увидел мир по-другому. Выдуман этот случай Довлатовым или произошёл на самом деле, но откуда такое самоощущение героя?
— Бродский, который дружил с Довлатовым, писал о нём после службы: «Вернулся он оттуда, как Толстой из Крыма, со свитком рассказов и некоторой ошеломлённостью во взгляде». Он работал в вохре, охранял зеков, это была катастрофа, но именно оттуда он возвратился другим человеком. Правда эта история с проституткой или нет, но в ней концентрация той боли, которую переживал сам Довлатов. У Ахматовой есть строчки: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда…».
Или как у Лимонова в «Это я, Эдичка», где он на помойке занимается сексом с негром. Это — самоубийство: он так страдал, что ему было всё равно — разрезать себе вены или заниматься сексом на помойке. Эта сцена передаёт степень его падения, его стыд и отчаяние, близкое к самоликвидации. Вот и у Довлатова: он так низко упал в пропасть, что его потянуло вверх, в небо. Глубина падения превратилась в творческое озарение. Произошло его подключение в розетку, и в нём проснулся писатель.
— Довлатов, может, потому всех и оправдывает, что никто не знает, из какого сора что получится. У него все, несмотря ни на что, хорошие и всех жалко.
— Ну, он не всех оправдывает. Помните главного редактора в его сборнике «Компромисс», которому он зашивал кальсоны? Довлатов не позволял себе обидных слов, но над людьми, которых он не уважает, слегка издевается. Интонация, с которой он их описывает, — это лёгкое презрение. Да он почти над каждым подшучивает. В его рассказе «Мой старший брат» он приехал к двоюродному брату на зону, и тот: «На тебе отвратительные брюки». И потом: «Еврей говорит: «Задница — лицо человека!». А теперь посмотри на свою… Какие-то складки…». На что герой думает: «Мне показалось, что для рецидивиста он ведёт себя слишком требовательно…». Он подтрунивает над братом, но всё равно обожает его.
— И над собой Довлатов иронизирует постоянно. «…слухи о моём интеллектуальном бессилии носят подозрительно упорный характер». Он откровенно называл, в чём его упрекают, в банальности, к примеру. Но Довлатов выбрал верную стратегию: писал о себе честно, не боялся подставляться. Действительно, если раскрываешь человека на его последнюю глубину, то и сам должен обнажаться. Иначе не поверят.
— Знаете, я не люблю ходить на встречи с писателями: зачем слушать писателя, когда можно читать его книгу? Но если бы Довлатов был сейчас жив, я бы пошла на встречу с ним и слушала каждое его слово. Потому что он не врёт.
Чувство меры он знал: у него был безукоризненный вкус. Конечно, он многое придумывал, видимо, какие-то границы переступал. Мог сочинять как в поговорке: ради красного словца не пожалеет и отца. На него обижались, написанному им участники событий удивлялись. Вот Ася Пекуровская, первая жена Довлатова, выдвинула ему в своей книге об их отношениях какие-то возражения. Но у Довлатова была задача не фотографию сделать, а передать чувство, и он его передал: Пекуровская в его описании прекрасна. И на все претензии — то было не так, другое — хочется сказать: никому эти детали не интересны. Довлатов — творец, он выдумал свой храм.
— Верно. При всей потрясающей убедительности того, что Довлатов рассказывает, он совершенно не был реалистом. Он же писал: «Художник… создаёт искусственную жизнь, дополняя ею пошлую реальность. Он творит искусственный мир, в котором благородство, честность, сострадание являются нормой». Но дальше у него что? «Результаты этой деятельности заведомо трагичны. Чем плодотворнее усилия художника, тем ощутимее разрыв мечты с действительностью…».
— Это лермонтовский комплекс. Разлад мечты с действительностью. Довлатов был пьющий, фарцовщик, толком не работал. Не подарок в бытовом смысле. Но это был глубокий, интересный и по-своему абсолютно порядочный человек. Падший принц.
— Как вы думаете, то, что он падший принц, Довлатов чувствовал?
— В повести «Заповедник» он описывает, как жена приехала к нему поговорить насчёт отъезда за границу. Довлатов жил в Пушкинском заповеднике в сарае у какого-то алкаша, зарабатывал экскурсиями копейки, «пребывал на грани душевного расстройства». Жена-парикмахерша говорит: «Мне надоело. Надоело стоять в очередях за всякой дрянью. Надоело ходить в рваных чулках. Надоело радоваться говяжьим сарделькам…». Уезжать он отказывался, жена напоминала, что его не печатают, кому здесь нужны его рассказы?
» — Всем. Просто сейчас люди об этом не догадываются.
— Так будет всегда.
— Ошибаешься».
Довлатов верил в себя. И потом, у него, как у всех людей с юмором, всё было хорошо. Даже когда он после того, как рассыпали набор его книги, подумывал о самоубийстве.
Переезд в Нью-Йорке. О своей американской жизни Довлатов говорил: «Я жил не в Америке. Я жил в русской колонии»
— В Америку он всё-таки уехал, и чем была для него эта новая жизнь?
— Всякая эмиграция, на мой взгляд, — драма. Но Довлатову тот переезд был необходим. Уехала жена и увезла дочку, его, как он сам писал, отовсюду выгнали, он всё больше пил, попал в тюрьму. У него под ногой не осталось тверди, а было болото алкогольное и неудачи литературные. Он бы спился. А там Довлатов печатался в «Нью-Йоркере», и это было круто, возглавлял газету «Новый американец». Он купил дачу, и, что было ему совершенно не свойственно прежде, в нём проснулся собственник. Конечно, то, что Довлатов писал в Америке, очаровательно, но это копирка его рассказов, созданных в России. Потому что его питательная среда осталась здесь, и настоящая компания тоже. Но по-человечески он от эмиграции получил преимуществ больше, чем утрат.
— Всё это так хорошо понятно! Счастье — когда ни с кого не надо требовать жертв, никого не надо мучить. Всякий человек — хрупок. Наверное, у Довлатова всё и подсвечено жалостью к человеку, потому что он смертен?
— У Довлатова есть рассказ о том, как его герой по заданию редакции ездил в колхоз. Там между журналистом и фотографом Жбанковым происходит такой диалог:
» — А ты счастливый?
— Я-то? Да я хоть сейчас в петлю. Я боли страшусь в последнюю минуту. Вот если бы заснуть и не проснуться…
— Что же делать?
— Вдруг это такая боль, что и перенести нельзя…».
Думаю, про то, что смерть — «такая боль, что и перенести нельзя», это мысли самого Довлатова. Но он ушёл в сорок девять лет, для мужчины это расцвет. Поэтому вряд ли успел так уж глубоко задуматься о том, что такое смерть.
Он умер в доме своей возлюбленной, которую, я в этом почти уверена, описал в «Иностранке». Пришёл к ней, был «зашит», но не выдержал и выпил. Стало плохо с сердцем, повезли в больницу, а у него не было страховки, и его не приняли — они же не знали, что это наш Довлатов, для них он был просто человеком, не имеющим страховки. Его отправили в другую больницу, и он скончался в машине «скорой». Это такой ужас! Если совместить его жизнь, его талант, его энергию и такую смерть — караул!
Но после смерти Довлатов получил ошеломительную славу! Мне очень обидно, что он не присутствовал при ней: это то, о чём он мечтал. Как он хотел признания! По большому счёту, только о нём и мечтал. Потому что писателю необходима обратная связь: он посылает свой месседж и хочет получить отклик, иначе хиреет. У Довлатова не было этого отклика, и он пил, усугубляя своё состояние. И вот он отклика «дождался», хоть посмертно. И уже много лет Довлатов украшает жизнь огромной армии культурных людей. Тем, кто читает его, как будто протирают глаза от пыли, и люди ярче начинают видеть мир. Он оставил нам свою душу, он нас порадовал, сделал богаче по впечатлениям.
Мне Довлатов просто необходим. Книги, которые лежат у меня на тумбочке возле кровати, — несколько томов Чехова и том Довлатова. Я его постоянно перечитываю, и мне он всегда интересен, потому что я черпаю в нём энергию правды, добра и глубокой искренности. Его проза открывает во мне такие пласты, которые рвутся к жизни!
— Но у Довлатова есть и печальные вещи. Он проговаривается о такой правде, которую знать страшновато. Вот глава в «Наших» о его отце. Он то актёром был, то для эстрады сочинял, бездарно, «был поставщиком каламбуров и шуток». Но одна фраза, по-моему, просто опрокидывает читателя. Отец всю жизнь втайне писал лирические стихи. «Через двадцать лет я их прочёл». Читатель вправе думать, что хоть эти тайные стихи искупают прочую творческую бездарность отца. И что же? «К сожалению, они мне не понравились». Получается, человек жизнь прожил не пойми как?
— Почему?! Он был предтечей. А настоящие литературные способности развились у его сына. Благодаря отцовским генам Довлатов стал писателем. А отец… Да, он был бездарен, но таких много. Обделённые талантом о том не знают, поэтому живут хорошо, вешают тем, кто не понимает, лапшу на уши, и люди восхищаются: «Ах, какой интересный!» У них женщины, которые считают их гениальными, у них часто материальный достаток. Это я не про отца Довлатова, но его жизнь была гораздо благополучнее, чем жизнь Серёжи.
— Получается, что и бездарность — ерунда. Грустить можно лишь о том, что человек умирает, всё остальное — поправимо.
— Даже в том, что Довлатов рано умер, есть своя закономерность. Есть она и в том, что Пушкин погиб в тридцать семь лет. Не представляю себе старого Пушкина. И Лермонтов к своим двадцати семи годам всё успел. К Довлатову тоже обычные мерки применять нельзя. Он написал главное. Он просверкал, как фейерверк. Взлетела ракета в небо и рассыпалась великолепным огненным цветком. Разве этого мало?
Ирина Кравченко.
Само по себе интервью классное, и спасибо за то что обратили на него свое и наше внимание! Но форма представления, извините, ни в какие ворота…
https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=pfbid0QzfbXZK4iACjLfaLKtizJy1GS1LVXA3e5QerCtzP6gU3fL3tpFVL44yhL4eWgggdl&id=100063664412056
Сэм: 05.10.2024 в 22:21
…Я читатель Оза, Шалева, Иехошуа, Гроссмана. Давида, не Василия. Василий остался в той жизни, из которой я уехал давным-давно, а вы, уехав физически, остались в ней всей своей душой.
———————————————————————————————————
«Пух, тебе чего намазать — мёду или сгущенного молока? — И того, и другого, и можно без хлеба..»
Шалев, Шалевич, Шалов — все хороши, не последний мне нравится больше всех 🙂
Извините, Соня, если «что-то не так» и огромная признательность за отзыв.
Даже если бы он не был столь благоприятным.
Соня Тучинская: 05.10.2024 в 21:15
Ну, да, чистый нокаут. Но, дорогой Барух, неужели прочтя хотя бы только одно довлатовское Последнее Письмо, можно предположить, что он, несмотря на то, о чем пишет Виктория Беломлинская, шагал по жизни «как приложение к собственному члену!».
===========================================================
Соня, вспомнил своего приятеля,обладателя неотразимого внешнего обаяния, чисто по ассоциации, безотносительно к Сергею Довлатову. Светлая память С.Д.!
Я не убедила Вас в том, что это не имеет отношения к истинной поэзии.
————
Соня, вы опять за старое! Почему вы должны кого-то убеждать, что имеет отношение к истинной поэзии, а что не имеет? Нет, поначалу я особо не вникала и готова была украшать ваш поэтический постамент цветами и шариками. Но почитала немного… И меня стали терзать смутные сомнения.
В общем, мне кажется истинный “пониматель” пишет иначе. О чем бы ни шла речь, вы ставите отрывок из Пушкина или кого-то еще без комментариев, что именно и почему именно сейчас это вам показалось актуальным. Или хотя бы уместным. Все-таки, почти двести лет прошло! В поэзии тоже, знаете ли, кое-что произошло. Вы так много их ставите, что сами стали говорить, как тетенька из середины 19 века типа “не избыть томленья”. Не надо, Соня. Потом неловко будет.
PS. И похвалила я вас, оказывается, тоже как-то не так — снисходительно. Между тем, вы мне, дорогая Соня, с налету сделали несколько выговоров — и за упоминание Габриэля (он вам не нравится, потому что позволяет себе шутки. А они снижают уровень истинной поэзии!) Несколько строгих выговоров последовало за дешифровку Бродского — для вас все эти детали неважны. Тысячам людей важны, а вам не важны. Я должна была плюнуть и отвернуться, а не исследовать тайну стихов, вам не угодных. Так, что ли?
«И меня стали терзать смутные сомнения.»
_____________________________
https://www.youtube.com/watch?v=NQ50ssK-VJA
Ты на что царская морда намекаешь?
😀
Инна Беленькая: 06.10.2024 в 04:59
_____________________________
Очень извиняюсь, конечно же, Шалев, а не Шалевич, это был актер такой знаменитый в театре Вахтангова. В этой моей ошибке есть что-то от Фрейда, возможно, вытеснение
Соня Тучинская
И решила от начала до конца прочесть книгу, которую он нам рекламировал «Русская бабушка и пылесос»… и опять не осилила.
______________________________
В каком-то давнем разговоре с Сэмом об израильских писателях я сказала, что тоже очень люблю Амоса Оза, Иегошуа, Гроссмана(не все). И помню, Сэм спросил, а почему я не упомянула Шалевича? Я тогда постеснялась сказать, что не люблю его, мне казалось, что на фоне этих писателей он выглядит просто подмастерьем. Но мало ли что, я могла и ошибаться, чего-то не понимать. Но после ваших слов на душе у меня отлегло. Вашему вкусу я доверяю.
а почему я не упомянула Шалевича?
===================================================================
Уважаемая Инна, Вячеслав Шалевич известный советский (российский) киноактер, а наш израильский писатель — Меир Шалев.
Барух Герман: 06.10.2024 в 10:49
а почему я не упомянула Шалевича?
===================================================================
Уважаемая Инна, Вячеслав Шалевич известный советский (российский) киноактер, а наш израильский писатель — Меир Шалев.
_____________________________
Инна Беленькая: 06.10.2024 в 04:59
_____________________________
Очень извиняюсь, конечно же, Шалев, а не Шалевич, это был актер такой знаменитый в театре Вахтангова. В этой моей ошибке есть что-то от Фрейда, возможно, вытеснение
********************************************
А у меня несколькими часами раньше так и сказано. Я уже исправилась.
Инна, конечно на вкус и на цвет…, но ИМХО его «Русский роман» стоит того, чтобы его прочитать. https://flibusta.is/b/279767
Это перевод, а не оригинал.
Спасибо за ценную информацию.
Я по простоте души думал, что сам адрес делал указание на язык излишним.
Это бесполезно. Помнится, лет 40 назад услышал и на всю жизнь запомнил фразу одного умного человека:
«Умный человек тот, кто способен увидеть себя со стороны».
Соня Тучинская напрочь не способна увидеть себя со стороны. Её литературоведенье сводится к выковыриванию козявок из биографий и творчества известных людей.
Беда не в этом. Пусть себе выковыривает. Беда в том, что эти «козявки» многими воспринимаются как:
«Эссе превосходное. А вышеприведенное — конгениально!»
«Замечательное исследование!..»
«Написано от сердца к сердцу. Короче, я поздравляю Соню Тучинскую с очередной удачей. Вот что значит писать на свою тему!»
Наковыряли козявок на тему «Сергей Довлатов»…
Ковыряйте дальше.
Зачем Вы так, Софа Тучински очень умная девушка. Она даже умнее, чем пресловутая Фима Собак, так как кроме слова гомосексуализм знает ещё кучу других терминов из сферы интимных отношений, и не редко вставляет их в свои эссе.
Соня, я в принципе положительно отношусь к вашему творчеству, но есть у вас один крупный недостаток. Вы рубите сплеча! И при этом даже не задумываетесь: может быть, это вы чего-то не поняли или, как говорят, не догнали.
Первый пример -вы помните — “бред и дичь” у Бродского. Оказалось, просто не поняли. Ладно, это проехали. Второй раз вы в той же безапелляционной манере, заявили, что другое известное, хоть и не однозначное, стихотворение Бродского написано «от имени простого народа!» Боже, какая это несуразица!
“Да, я понимаю, что речь ведется от имени т.н. «простого человек”. И потом развиваете: «Но Вы когда-нибудь слышали в народных песнях, русских ли, украинских, или ирландских, сочиняемых, как известно, «простыми людьми»… то есть продолжаете эту смешную версию… При чем тут народные песни, Соня?! Какого простого человека?! Бродский писал о себе, прочем на грани серьезного душевного срыва. Вас смутила фамилия? Это такой временный псевдоним, именно для этого стихотворения. Хотя бы потому, что размер требовал ударения на последнем слоге. Да он мог себя назвать «мы», как часто делал, мог назвать в третьем лице, мог любым прозвищем — но он всегда “варил” из собственных эмоций, хоть и в духе жесткого модернизма.
Теперь о писателе Ефимове. Да, вы пишете эссе, и вы как автор, должны присутствовать. Но побойтесь Бога! Если вы не могли вспомнить ни одной строки, ни одной сюжетной линии, это не вина писателя. Может быть вы были озабочены чем-то другим? (Той же “зеленой палочкой Толстого”, насквозь притворно-фальшивым описанием, совершенно в духе нынешнего глобализма, будущего всеобщего счастья в виде человеческого муравейника под светлым (обязательно светлым!) небесным сводом)» Мне кажется весь этот “ваш Толстой” — очень старая заготовка. Ее вполне можно было осовременить, а иначе зачем в 2024-ом, огненном и невообразимом, ее публиковать или даже цитировать!
Возвращаясь к покойному Игорю Марковичу Ефимову Я, кстати, в свое время писала об этом писателе и была поражена глубиной и смелостью его мыслей. Так что не все так однозначно, как выходит из под вашего пера.
Соня, вы не сердитесь, я пишу с симпатией, но считаю что, что иногда вы горячитесь н не справляетесь с формулировками.
Я ничуть не сержусь, Ася, поверьте. Можете меня еще больше ругать.
Я просто реагирую на интонацию, больше, чем на слова, ко мне обращенные.
А Вы даже хвалите меня как-то снисходительно.
Забудем о Бобо. Я не убедила Вас в том, что это не имеет отношения к истинной поэзии. Вы не убедили меня, что к таким откровенным поэтическим провалам, коли за ними стоит имя нобелианта по литературе, надо подходить с позиций Шерлока Хомса…
Иванов, говорите, для рифмы… Ну, это уважительная причина, разумеется…
А что до Игоря Марковича, так я две его социально-публицистические книги просто назубок знала и очень ценила неполиткорректные мысли, там выраженные. А как художник он… Ну, не было у него этого дара, который Довлатов даром от господа бога получил. А пришлите линк к Вашей работе о Ефимове, если можно.
Хорошей записи, Вам, Ася, и новый открытий!
То есть, Маркс Самойлович, Вы продолжаете идти неверной дорогой мегаломана:
о якобы рецензируемом тексте автора — два слова плюс восклицательный знак.
А автор в ответ — рецензию накатай на Ваше «Сплетенье ног». И лесть вдруг в ход пошла: «и высказаться так же откровенно и честно, как, кажется, только она умеет это делать».
Вы же буквально недавно писали, что я никто и звать никак.
Тем не менее…Из уважения к Вашим годам и при этом, сохраненному в неприкосновенности ясному уму, отвечу Вам.
Я давно прочла «Сплетенье ног». Название — смехотворно-анекдотическое, тут я согласна с насельниками Гостевой, и странно, что Вы, при вашем языковом слухе этого не услышали. Но, со всей определенностью могу сказать, что, с художественно-пластической точки зрения, это проза высокого класса, а не жалкая графомания. И что с этим согласился один Ваш недруг, когда я поделилась с ним своим мнением. И что «про это», которым Ваш роман просто изобилует, Вы сумели написать без того, чтобы читатель хоть раз содрогнулся от прикосовенья мохнатой пошлости. А так, по-бунински, писать «про это» — необычайно трудно!
Еще у Вас, Маркс Самойлович, есть великолепный очерк «Сын Блока». Это проза, конечно, и очень высокой пробы!
Про это… в золотом возрасте — прости меня, Господи 🙂
Пусть завидуют
Старпер зашёл в спальню к мирно посапывавшей жене, открыл окна, задёрнул шторы и включил ночник.
Затем он включил «умный» телевизор, отыскал на Интернете порнуху, запустил и увеличил громкость.
«Что ты делаешь?» — спросила проснувшаяся от громкого звука жена?
«Пусть нам соседи завидуют» — ответил старпер, вставил затычки в уши и завалился спать.
Близость
Муж жене (после близости), стоя у открытого окна:
— Тебе было хорошо?
Жена, подойдя к окну (громко):
— Да! Мне было хорошо!
😀
То есть, Маркс Самойлович, Вы продолжаете идти неверной дорогой мегаломана:
о якобы рецензируемом тексте автора — два слова плюс восклицательный знак.
А автор в ответ — рецензию накатай на Ваше «Сплетенье ног». И лесть вдруг в ход пошла: «и высказаться так же откровенно и честно, как, кажется, только она умеет это делать».
Вы же буквально недавно писали, что я никто и звать никак.
Тем не менее…Из уважения к Вашим годам и при этом, сохраненному в неприкосновенности ясному уму, отвечу Вам.
Я давно прочла «Сплетенье ног». Название — смехотворно-анекдотическое, тут я согласна с насельниками Гостевой, и странно, что Вы, при вашем языковом слухе этого не услышали. Но, со всей определенностью могу сказать, что, с художественно-пластической точки зрения, это проза высокого класса, а не жалкая графомания. И что с этим согласился один Ваш недруг, когда я поделилась с ним своим мнением. И что «про это», которым Ваш роман просто изобилует, Вы сумели написать без того, чтобы читатель хоть раз содрогнулся от прикос
Знаете, что меня радует, дорогой Лазарь Израильевич? То, что те, кто сам прекрасно пишет, Вы, Григорий Быстрицкий, Инна, Ася, Efraim… меня хвалят. А дурно владеющие или прямо косноязычные, да к этому еще порой и идеологически заацикленные ретрансляторы одних и тех же чужих идей, — вот эти меня ругают. Так от таких ругань заслужить — это комплиментарно!
Спасибо за «венигрет», столь красочно Вами охарактеризованный!
Это тоже Довлатов… из различных литературных источников:
«Я родился в эвакуации, в Уфе. С 1945 года жил в Ленинграде, считаю себя ленинградцем. Три года жил в Таллинне, работал в эстонской партийной газете. Потом меня оттуда выдворили: не было эстонской прописки. Вообще-то мать у меня армянка, отец еврей. Когда я родился, они решили, что жизнь моя будет более безоблачной, если я стану армянином, и я был записан в метрике как армянин. А затем, когда пришло время уезжать, выяснилось, что для этого необходимо быть евреем. Став евреем в августе 1978 года, я получил формальную возможность уехать…Я знаю, что это кому-то кажется страшным позором, но у меня никогда не было ощущения, что я принадлежу к какой-то национальности. Я не говорю по-армянски. С другой стороны, по-еврейски я тоже не говорю, в еврейской среде не чувствую себя своим. В сущности еврей – это фамилия, профессия и облик. Бытует деликатный тип еврея с нейтральной фамилий, ординарной профессией и космополитической внешностью… Я, сын армянки и еврея, был размашисто заклеймен в печати, как “эстонский националист».
*****
Так кто же мы наконец? Евреи или не евреи? В Союзе нам жилось легко и просто. Еврейство было чем-то нехорошим, второсортным… Бывало, что люди утаивали свое еврейство… Нормальные люди вели себя разумно. Не орали без повода – я еврей! Хоть и не скрывали этого. И вот мы приехали. Русские дамы с еврейскими мужьями. Еврейские мужчины с грузинскими женами. Дети-полукровки… И выяснилось, что быть евреем не каждому дано. Что еврей – это как почетное звание. И вновь мы слышим – докажи! Предъяви документы. Объясни, почему ты блондин. Почему без затруднений выговариваешь “р”?.. Между прочим, это и есть расизм. Будь евреем. Будь русским. Будь грузином. Будь тем, кем себя ощущаешь. Но будь еще кем-то, помимо этого.
*****
Овчарку звали Голда. В этом сказывались дядино остроумие и едва заметный привкус антисемитизма. Многие армяне (особенно грузинские армяне) недолюбливают евреев. Хотя куда логичнее бы им недолюбливать русских, грузин или турок. Евреи тоже не питают к армянам особых чувств. Видимо, изгои не склонны любить других отверженных. Им больше нравится любить хозяев. Или на худой конец – себя.
*****
Умение шутить, даже зло, издевательски шутить в свой собственный адрес – прекрасная, благороднейшая черта неистребимого еврейства.
*****
Что ты думаешь насчет евреев? – А что, евреи тоже люди. К нам в МТС прислали одного. Все думали – еврей, а оказался пьющим человеком.
*****
Один наш знакомый горделиво воскликнул: ”Меня на работе ценят даже антисемиты!” Моя жена в ответ говорила: ”Гитлера антисемиты ценили ещё больше.”
*****
Мы беседовали с классиком отечественной литературы – Пановой. «Конечно, – говорю, – я против антисемитизма. Но ключевые позиции в русском государстве должны занимать русские люди». «Дорогой мой, – сказала Вера Федоровна, – то, что вы сказали, – это и есть антисемитизм. Ибо ключевые позиции в русском государстве должны занимать НОРМАЛЬНЫЕ люди.
*****
Антисемитизм – лишь частный случай зла, я ни разу в жизни не встречал человека, который был бы антисемитом, а во всем остальном не отличался бы от нормальных людей.
*****
Около семи к Марусиному дому подкатил роскошный черный лимузин. Оттуда с шумом вылезли четырнадцать испанцев по фамилии Гонзалес. Это были: Теофилио Гонзалес, Хорхе Гонзалес, Джессика Гонзалес, Крис Гонзалес, Пи Эйч Ар Гонзалес, Лосариллио Гонзалес, Марио Гонзалес, Филуменио Гонзалес, Ник Гонзалес и Рауль Гонзалес. И так далее. Был даже среди них Арон Гонзалес. Этого не избежать. (Из повести ”Иностранка” – А.З.)
*****
Однажды я техреда Льва Захаровича назвал случайно Львом Абрамовичем. И тот вдруг смертельно обиделся. А я все думал, что же могло показаться ему столь уж оскорбительным? Наконец я понял ход его мыслей: “Сволочь! Моего отчества ты не запомнил. А запомнил только, гад, что я — еврей! ( Из записных книжек писателя – А.З.)
*****
Кнессет принял важное решение об аннексии Голанских высот. Решение Кнессета вызвало единодушное осуждение большинства мировых правительств. В том числе и правительства США. Все это порождает довольно грустные мысли.
Я уже говорил, поведение государства и поведение человека – сопоставимы. Самозащита и обороноспособность – понятия адекватные. Разница в масштабах, а не в качестве. Попробуем взглянуть на это дело с житейской точки зрения. Я учился в послевоенной школе. К тому же – в довольно бандитском районе. Времена были жестокие. Окружающие то и дело пускали в ход кулаки. Меня это не касалось. Я был на удивление здоровым переростком. А теперь вообразите хилого мальчишку, наделенного чувством собственного достоинства. К тому же – еврея в очках. Да еще – по фамилии Лурье. Лурье приходилось очень туго. Местная шпана буквально не давала ему прохода. Раза три Лурье уходил домой с побитой физиономией. На четвертый раз взял кирпич и ударил по голове хулигана Мурашку. Лурье выбил ему шесть зубов “от клыка до клыка включительно”. (Так было сказано в милицейском протоколе.) Я знаю, что драться кирпичом – нехорошо. Что это не по-джентльменски. С точки зрения буквы Лурье достоин осуждения. Но в сущности Лурье был прав.
От Израиля ждут джентльменского поведения. Израилю навязывают букву международного права… Я вспоминаю семьдесят третий год. Мы служили тогда в журнале “Костер”. Однажды Лосев (нынешний дартмутский профессор) раздобыл карту Ближнего Востока. И повесил ее в холле комсомольской редакции. Я взглянул и ужаснулся. Микроскопическая синяя точка. Слово “Израиль” не умещается. Конец – на территории Иордании. Начало – в Египте. А кругом внушительные пятна – розовые, желтые, зеленые. Есть такая расплывчатая юридическая формулировка – предел необходимой самообороны. Где лежит этот злополучный предел? Нужно ли дожидаться, пока тебя изувечит шайка бандитов? Или стоит заранее лягнуть одного ногой в мошонку? Казалось бы, так просто. Тем не менее прогрессивное человечество с дурацким единодушием осуждает Израиль. Прогрессивное человечество требует от Израиля благородного самоубийства. (Из газеты “Новый американец”,№ 98, 26 – 31 декабря 1981 г. – А.З.)
Источник: »Евреи глазами именитых друзей и недругов» — http://www.zelikm.com
Не хочу Вас разочаровывать, Лазарь Израильевич, но в Записных Книжках Довлатова есть откровения, в которых проявляется его, скажем мягко, откровенная неприязнь к евреям. Не на еврейском кладбище в Бронксе, среди Рабиновичей и Коганов, он хотел бы лежать.
Но мы его любим не за это. Записные Книжки и письма пишут не для public domain. Куприн, вон какие гадости о писателях еврейских, которые «лезут в русскую литературу», пропахивая ее чесноком и запахом фаршированной рыбы, писал. А в творчестве — Гамбринус, Свадьба….
Помните:
«Слепое бешенство накипало в мозгу Слезкина. Его бессознательно раздражало это чуждое для него, дружное, согласное веселье, то почти детское веселье, которому умеют предаваться только евреи на своих праздниках… Каким-то завистливым, враждебным инстинктом он чуял вокруг себя многовековую, освященную обычаем и религией спайку, ненавистную его расхлябанной, изломанной, мелочной натуре попа-неудачника. Сердила его недоступная, не понятная ему, яркая красота еврейских женщин и независимая, на этот раз, манера мужчин держать себя — тех мужчин, которых он привык видеть на улицах, на базарах и в лавках приниженными и заискивающими. И, по мере того как он пьянел, ноздри его раздувались, стискивались крепко зубы и сжимались кулаки.»
Какой еще критический реализм? Абсолютно точно Соней прочувствовано и прекрасно сформулировано: «Да, по природному складу своего дарования он не мог, не умел писать в главной традиции классической русской литературы, — трагической и обличительной, неотъемлемая часть которой — быть нравственным камертоном общества».
Понятно, что на выставку «Борис Рыжий. Последний классик», открытую сейчас в Боярских палатах СТД РФ на Страстном бульваре, не каждый может попасть. Там представлены 10 экспозиций, включая геофизику, и по понятным причинам без неё трудно до конца понять «…это было осенью, а лето/я не вспоминаю никогда… Приобретут всеевропейский лоск/Слова трансазиатского поэта,… Где живы мы, в альбоме голубом,/Земная шваль: бандиты и поэты».
Но Довлатов же ясно объяснял про «унылое проповедничество и звериную серьезность обсуждения «главных вопросов бытия», причем самым доходчивым способом: «У Валерия Грубина, аспиранта-философа, был научный руководитель. Он был недоволен тем, что Грубин употребляет в диссертации много иностранных слов. Свои научные претензии к Грубину он выразил так:
– Да хули ты выебываешься?!»…
«До Быкова и Довлатова автору далеко…» — еще один знаток, ставить рядом имя завистливого недосибарита и по полной хлебнувшего Писателя просто оскорбительно.
Ну а неуемного на чересчур еврейскую голову павлина с его самоопределениями и убеждать всякими интеллигентскими эссе не стоит.
За Довлатова автору отдельное спасибо!
Благодарствуйте за прекрасный отзыв, Григорий!
Но никак не могу согласиться со столь уничижительной характеристикой Дмитрия Быкова.
В клубе «завистников Довлатова» литературно — он самый, причем, многосторонне, одаренный.
Вы Веллера о Довлатове почитайте…Чистый Сальери…
А Быков на роль классического Сальери не годится. Того, (вместе с Веллером), пожирала зависть именно и только к божественному дару своего собрата, которым Господь по непонятной причине обделил его самого. А Быков завидует тиражам и непреходящему феномену общенародной любви, хотя народ свой, как выяснилось, снобистски презирает. Очевидно, что для таких утонченных ценителей, как сам Быков, Довлатов никакой не «сын гармонии прекрасной», а беллетрист средней руки прошлого века, которому в обозримом будущем неминуемо предстоит выпасть из русского культурного контекста. Но время показало, что Быков ошибся. Довлатова не просто читают, его — перечитывают.
А Быков два года писал книгу о тогдашнем Начальнике Земного Шара, пане Зеленском…А сегодня ее никто не покупает… Интерес сдулся… А блистательный культуролог Быков (я у него только романы не люблю) два года жизни на помойку выкинул…
Это виртуозное эссе-винегрет из мнений, отзывов, отсылок, имён, цитат, щипков, оплеух, эротики… и с искренним признанием в любви.
Но винегрет вкусный, ароматный с множеством приправ, умело приготовленный одарённой кулинаркой, знающей цену своему безусловному мастерству подачи яства и сервировки стола. Упрекаете в самолюбовании? Напрасно. Авторство — это вообще эгоистический акт.
Прочитал с удовольствием, не без просветительских приобретений.
Спасибо госпоже Тучинской, укрепился в своей радости в связи с её возвращением на сайт.
До Быкова и Довлатова автору далеко, да и эссе писать — не по ней. Стыдно должно быть…
Ну почему — Соня пишет далеко не самые худшие эссе.
Многим, если судить по отзывам, очень нравится.
Мне бы тоже очень нравилось, если бы Соня не «переСонила» — т.е. если бы её (Сони) в эссе было чуть поменьше, как, например, соли в слегка пересоленном супе 🙂
Если бы, уважаемый Zvi Ben-Dov, Вы понимали, чем «эссе» отличается от других литературных жанров, Вы никогда не написали этой глупости: пожелания, чтобы в эссе было «поменьше» автора».
А от «не самые худшие эссе» из Ваши уст, ну, у меня простатакинапрстаки приступ мегаломании вот-вот начнется.
«…Вы никогда не написали этой глупости: пожелания, чтобы в эссе было «поменьше» автора»
_________________________________
А это глупость? 😀
Как пожелание автору «эссе» — безусловно, глупость. Спросите у филологов, Беренсона, Аси Крамер — они Вам разъяснят — почему.
Ну если «безусловно»… 😀
«До Быкова и Довлатова автору далеко, да и эссе писать — не по ней. Стыдно должно быть…»
В очередной раз порадовали, доргой Илья, хотя мне и стыдно по самое не могу.
«Не по ней» может быть плащ или шляпка. И где Вы обнаружили, чтобы автор оценивал расстояние от себя до Быкова до Довлатова. Писать о Быкове и Довлатове — не значит сравнивать себя с ними.
Литература в средней школе нелегко, видимо, давалась. У девчонок изложения списывали, признайтесь. :))
Как? Ещё и писать о них??? Ну уж это- чересчур! Не надо! И так всё ясно…
«С учётом, что мужчины на славистских кафедрах являются гендерным меньшинством, а сексуальное большинство среди них — геями, американских слависток можно понять.»
________________
Так вот, откуда произошло крылатое выражение: «Гей, славяне»!
Bingo, Аркадий!
Написано от сердца к сердцу. Хочу, правда, признаться (и мне не стыдно), что это письмо мало что добавило мне к тому, как я представлял себе Сергея Довлатова. Да что уж там говорить: человеку с таким тонким душевным устройством пришлось служить в конвойных войсках. Переплавить такой опыт в высокую литературу – кто-нибудь знает другие примеры?
И вот я читаю нечто о «прозаике Довлатове и поэте Рыжем». Хех! Автор, конечно, имеет право, на вкус и цвет в огороде бузина, но больно уж суров приговор. Да и «Мертвые души» – разве ж это поэма: Гоголь так и не подобрал рифму к слову Костанжогло.
Короче, я поздравляю Соню Тучинскую с очередной удачей. Вот что значит писать на свою тему!
За «написано от сердца к сердцу», — спасибо Вам, дорогой Ephraim.
Замечательное исследование!..
Ничего не скажу больше — п.что собираюсь совершить поступок единственный (отвечаю за это утверждение) в моей жизни. Прошу Соню Тучинскую прочесть мой роман «Homo eroticus» (в издательском исполнении) здесь, в окончательном варианте — «Сплетенье ног» и высказаться так же откровенно и честно, как, кажется, только она умеет это делать.
Так как мы здесь слегка «на ножах», мне это будет чрезвычайно полезно. Отлично уловил, как она выше безжалостно оценила расхваленного в своё время Игоря Ефимова.
«Прошу Соню Тучинскую прочесть мой роман «Homo eroticus» (в издательском исполнении) здесь, в окончательном варианте — «Сплетенье ног» и высказаться так же откровенно и честно, как, кажется, только она умеет это делать.»
_____________________
Обратитесь ещё и к Быкову с такой же просьбой.
Потом сравните — у кого из критиков «Божий дар», а у кого «яичница» 🙂
«Эпистолярный роман» 8146K (скачать pdf) издание 2000 г. Найден на флибусте. Не о нем ли речь?
Ох уж эта Соня Тучинская! Умеет зацепить за живое даже таких далеких от литературной тусовки обывателей, как я. Ей бы чуть — чуть упростить свои тексты и она встала бы в публичном пространстве вровень с тем самым Дмитрием Быковым, успехам которого, похоже, она немножко завидует (оценочное суждение). Перечитал эссе специально в поиске довлатовского афоризма «обаяние уравновешивает любые пороки». Стоит задуматься и понимаешь, что открывается ящик Пандоры. Вот уж воистину «единство и борьба противоположностей»! Нет- нет, я не стану погружаться в философские глубины.Просто вспомнился сюжет из прошлой жизни. Мой сослуживец и приятель А. обладал неотразимым обаянием и выстраивал свою личную жизнь как Альфонс — победитель женских сердец. Многоженец, хищно высматривавший богатую жертву, кормился возле нее, пока ее кормушка была полна, и покидавший ее без всяких угрызений совести при виде ее опустевшего кошелька. Однажды, когда нас отправили «на картошку», наш приятель привычно включил обаяние в направлении хозяюшки, кормившей нас обедом. А хозяюшка в обморок не упала при виде красавца, а продемонстрировала ум и достоинство: «Отстань, знаю я таких как ты. Ты же идешь по жизни как приложение к собственному члену!». Нокаут! Довлатовский афоризм — суть относительная истина. За душой у носителя обаяния должно быть что- то еще помимо медального профиля и выступающих частей. Вот тогда обаяние уравновешивает пороки. В противном случае возможен переход из психологии в область уголовного права.
«Ей бы чуть — чуть упростить свои тексты и она встала бы в публичном пространстве вровень с тем самым Дмитрием Быковым…»
________________________
Не встала бы — одного упрощения текстов для этого мало.
А зависть (как лёгкая — так и «тяжёлая») в литературной (и около) среде абсолютно нормальное явление с учётом того, что:
Междусобойчики вокруг —
В литературе, на эстраде…
Б***ей нахваливают б***и,
И «друга» выдвигает «друг»…
Ну, да, чистый нокаут. Но, дорогой Барух, неужели прочтя хотя бы только одно довлатовское Последнее Письмо, можно предположить, что он, несмотря на то, о чем пишет Виктория Беломлинская, шагал по жизни «как приложение к собственному члену!».
И потом, ни один мужчина не знает, смог бы он удержаться в библейской парадигме «не возжелай жены ближнего своего», если бы жены этине одолевали его по жизни с такой неуемной настойчивостью…
Спасибо за отзыв.
Больше всего в этом «эссе» мне понравилось дважды повторённое самоопределение:
…нам, русским читателям Довлатова,
Но мы, его русские читатели,
«Больше всего в этом «эссе» мне понравилось дважды повторённое самоопределение:
…нам, русским читателям Довлатова, Но мы, его русские читатели»
А мне Вас немножко жаль, Сэм…А какие мы, по Вашему, читатели Довлатова? Иудейские, израильские, что ли? Конечно, русские…
Я всегда знала, что полное 24/7 вовлечение в ЛЮБОГО РОДА политику и идеологию вредно человеку. Здесь в Гостевой, есть другой пример, еще круче. Там, вообще, не понятно, когда человек ест, спит, оправляется.
Оно, подчеркиваю, ПОЛНОЕ вовлечени, когда ничего более не колышит по-настоящему, — иссушает душу, делает пейзаж вокруг плоским, как заасфальтированная улица, причем, с односторонним движением. Я понимаю, что я не Ваш автор, и книгу мою Вы покупать не станете. Тем не менее, за столько лет, Вы ничего, кроме крошечной, на коленке написанной реплики «Кеша» не запомнили. И меня чуть ли ни Кешей и кличите при каждом удобном случае… Мне все равно. Но за Вас обидно…
Cоня, ужасЪ, я не «читатель» Довлатова!
Я читатель Оза, Шалева, Иехошуа, Гроссмана. Давида, не Василия. Василий остался в той жизни, из которой я уехал давным-давно, а вы, уехав физически, остались в ней всей своей душой.
Насчёт «куда я полностью вовлёкся», то на этом сайте, который, между прочим называется «Заметки по Еврейской Истории» опубликована 31 моя статья, и 3 находятся в портфеле редакции по истории… чуть было не написал — по истории нашего народа, но вовремя спохватился, вы себя идентифицируете иначе.
Это не плохо, это не хорошо, это прост факт вашей биографии.
А Вы знает, дорогой Сэм, а мой кумир Зеев Жаботинский, Вам — пожал бы руку. А от меня — брезгливо бы отвернулся. Он называл неистребимую любовь русских евреев к русской литературе — любовью свинопаса к прекрасной принцессе, считая ее унизительной для нашего племени. Наверное, и он, и Вы — правы.
Вы, какие могут быть споры, делаете прекрасное и нужное Израилю дело, публикуя статьи по истории Израиля.
Но и тут, как и в случае с заложниками, Вам кажется, что Вы, и такие как Вы любят Израиль, волнуются его судьбой, в то время когда другие (такие, как я) занимают внимание евреев на сайте под названием «Заметки по еврейской истории» никому не нужными байками о не прочитанном Вами Довлатове.
И, конечно, никакой ущербности в этом нет, не читать его. Но Вы ведь посадили себя на строгую диету из исключительно израильских авторов. А Гете, а Данте, а Томас Манн? «Не властны мы в самих себе…». Вы уехали и забыли. А я не смогла. Но неужели нельзя поверить, что я люблю Израиль не меньше Вашего. И волнуюсь за него тоже не меньше, чем Вы. Я просто перестала писать об израильских делах.
Про другое. У меня стоят на полке все пять книг Меира Шалева в прекрасном переводе Нудельмана. Ни одну из них я не смогла дочитать до конца. Хотя у нас тут когда-то он был дико популярен в русско-еврейской среде. 12 лет назад я пошла на встречу с ним в СФ, и была совершенно очарованна им. И решила от начала до конца прочесть книгу, которую он нам рекламировал «Русская бабушка и пылесос»… и опять не осилила.
Зато покопалась и прочла, что он писал вот так: «Когда-то лидеры политического сионизма попросили евреев на время отложить в сторону привычную для наших рук скрипку и взять в руки оружие. Однако оккупация территорий и всё, что с этим связано, превратили временную, вроде бы, ситуацию в постоянный кошмар. В этом и заключается наша трагедия. Но в конечном итоге победа будет за скрипкой!».
Эти и подобные им благоглупости, весь этот безвкусно- высокопарный бред, вздор, нонсенс принадлежал не заурядному леваку, живущему по отмашке либерального обкома, как можно было бы предположить, а Меиру Шалеву, с его харизмой, вкусом, умом, иронией и любовью к Израилю, ничуть не уступающей любви к Стране моих «правых» израильских друзей.
Но если их, умных, супер-одаренных и неотразимо обаятельных, и при этом левых — много, то как же можно бороться с этим типом сознания, когда его носители — пусть даже не блистательный Меир Шалев, — а одна десятая от него.
Это загадка, которую я не берусь разгадать. Это противоречие, которое разрешить мне не под силу.
Может быть, потому что все-таки я сторонний наблюдатель?
Хорошей Вам, Сэм, записи, и новых статей, открытий и озарений!
А, вы, Оза, прочтите, его «Повесть о любви и тьме», в книжних магазинах искать не обязательно, перевод есть на flibustа https://flibusta.is/b/159616
В неё и Литература и История.
Есть только 3 книги, которые я в последние годы перечитывал, две другие:
Испанская баллада и Лисы в винограднике
Сэм довольно ехидно «срезал» СТ за дважды повторенное «мы, русские читатели…», не заметив, что резал-то он по-русски, в ответ на текст, написанный тоже по-русски. А автор(ша) упустила прекрасную возможность огрызнуться: «Сам русский читатель!» Да, этот вечный спор всегда заканчивается Соломоновым «И ты тоже прав». Ничего удивительного: литература – товар штучный, и каждый примеряет ее на себя. Сэм, вот, уехал оттуда – и всё: с глаз долой – из сердца вон. Всяких там Василиев, Львов и Антонов сменил на Давида, Меира, Амоса и доволен. Я рад за него, он живет в ладу с собой, хорошо делает свое интересное и нужное дело и имеет полное соломоново право укорять других за их недостаточный, по его мнению, ура-патриотизм. Но удивляться тому, что все не поступают, как он, – это, конечно, перебор.
Да, могут ему ответить эти другие, тебе повезло уехать, далеко не у всех была такая возможность. Кроме того, ты не успел (не захотел? не сумел?) пропитаться духом этой литературы; я не говорю, что это хорошо или плохо, я говорю «не успел», а другие, к своему несчастью, успели, так что им пришлось труднее рвать с привычным: язык, работа, жилье, менталитет. А ведь есть среди них и такие, кто был профессионально связан с русским языком и литературой, и не только, кстати, русской (я пишу «они», но в первую очередь имею в виду, конечно, себя: так сложилось, что я сумел приехать в Страну уже после 60). Так или иначе, но они (мы) сейчас здесь, и это хорошо. Многие страхи оказались преувеличенными, некоторые, к сожалению, – преуменьшенными (например, демонстративно клерикальный характер государства), но это уже другая тема. А эту закончу анекдотом, который помню еще с детства. Есть такой тип людей, которые, услышав о ком-то, первым делом интересуются: «А ид? А крист?», то есть еврей он или нет? Итак: еврей впервые на ипподроме, рядом сидит завсегдатай скачек. Объявляют участников. После каждой фамилии еврей хватает соседа за рукав: «А ид? А крист?» Тот отмахивается – отстань, мол, не мешай. После забега объявляют победителей: «Первым пришел Цеденбал».
– Цеденбал а ид? А крист?
– А фэрд!!
(фэрд на идиш – лошадь).
Эфраим, если одним словом — то я не «русский читатель», а «русскоязычный».
А если двумя — то я еврей, родной язык которого русский (за что спасибо моим бабушкам и дедушкам), которому да, проще общаться на своём родном языке (хотя особых проблем в общении на иврите нет), но которому уже больше 33 года, после абсолютно добровольного решения уехать из того замечательного города, в котором довелось родиться, из которого его никто не изгонял, а наоборот спрашивали: ну зачем же уезжать, страна же так меняется к лучшему? просто стали неинтересны все эти разборки между таланливыми людьми, вроде Довлатова и Ефимова (кстати до своей кончины – автора сайта).
Да ладно, Сэм, какие могут быть счеты, надо просто отделять суть сказанного от «красного словца». Вы упрекаете нас (всех или кого-то?), что мы ментально остались там. Я думаю, что это так только для очень некоторых, абсолютное же большинство чувствует, что НДИ (вот, новая ипостась аббревиатуры). Я приехал в Израиль уже после 60, точно зная, что никаких шансов найти работу у меня нет, хотя какие-то азы в языке я все же получил. Любопытный эпизод: я как-то пришел с женой в синагогу, рав (командированный израильтянин) спрашивает: «Зот иштеха?» Ответить «кен» неудобно, надо давать полный ответ, я и дал: «Кен, зот иштеха». Конечно, на проверочной беседе в Ун-те Бен-Гуриона было иначе, так что я там отработал 16 лет. К сожалению, сейчас, без практики и ивритского окружения (да и по другим причинам) я снова на уровне иштеха. Ну, и в заключение еще одно красное словцо: вы пишете, что вам стали неинтересны все эти разборки между талантливыми людьми; а что – разборки между невежественными людьми вам интереснее? Открываешь хадашот – глаза бы не смотрели («где, укажите нам, Отечества отцы, которых мы должны принять за образцы?» Нету).
Эфраим, во-первых совсем не всех.
Во-вторых, Вы — Молодец. что сумели в таком возрасте начать работать по специальности.
В третьих — написав «талантливые», я просто постарался быть объективным. Когда-то в разгар «Гласности» я с интересом читал Довлатова.
В четвёртых, высказываю своё, абсолютно не имеющее никакого значение мнение — мне не нравится, что этот сайт, благодаоя «второму пришествию Сони», не глазах превращается в «провинцию», с восхищением и завистью наблюдающую за жизнью, в данном случае — культурной жизнью, метрополии.
Сэм, вы слишком серьёзно относитесь к тому, что пишет Соня.
Григорий, я вообще стараюсь серьёзно относиться к таким привлекательным женщинам, как Соня
Сэм, я тоже люблю перечислять по пунктам. Во-первых, любое мнение имеет значение, мы тут знаем друг друга только по высказанным мнениям; другое дело, что это мнение не имеет значения для тех, кто над, но это уж реальность, поневоле вспомнишь о пикейных жилетах. Во-вторых, в поведении сайта я (пока) не вижу ничего трагичного, в любом случае последнее слово остается за читателем: не нравится перпендикулярный стиль СТ – не читай, или читай и отзывайся соответственно. И в-третьих: кого бы ни понимать под метрополией, в любом случае восхищаться и завидовать могут лишь те, кто сам обманываться рад. Например, на то, что происходит сейчас с культурной жизнью в так называемом свободном мире, смотреть можно только с отвращением. Правда, цена этому мнению небольшая, я ведь там не живу.
C первыми тремя пунктами ссогласен полностью, Эфраим.
С чётвёртым — полностью нет. Во-первых не могу принять Ваше так называемом свободном мире, во вторых с культурой там всё ОК — сужу по Лондону, Парижу, Праге, Вене.
Но в первую очередь — у нас , в Израиле.
В «первую очередь» не потому, что лучше, а по тому, что доступнее.
Сегодня
Соня Т. — Сэму. Т
Сэм:
«В четвёртых, высказываю своё, абсолютно не имеющее никакого значение мнение — мне не нравится, что этот сайт, благодаоя «второму пришествию Сони», не глазах превращается в «провинцию», с восхищением и завистью наблюдающую за жизнью, в данном случае — культурной жизнью, метрополии.»
Дорогой Сэм, ну, ей же Богу, что же Вы лицо теряете, если не ошибаюсь, в четвертый уже раз, повторяя свою мантру о зловещей сущности моего возращения на Портал.
Простите, дорогой, но Вы ставите себя в какую-то жалкую позицию. Ведь есть еще с десяток человек, которые пишут не об израильских делах, а об общечеловеческих, и об литературных, и еще уже, о событиях русской культурной жизни. Но Вас это ничуть не печалит. Но только из-за моих публикаций Вы так не по-детски грустите, постыдно подсчитывая как часто они появляются. Вы ведь здесь в точности на таких же правах, что и я. Никаким образом не опредляете ЧТО публиковать, и на каком Сайте. И вот представьте себе, что я постояноо выражала бы недовольство тем, что Мастерскую заполонили Ваши статьи. И что их невысокий стилистический уровень снижает общий уровень Мастерской.
Сделай я это, Вы бы, наверняка, подумали, что со мной не все в порядке.
Поэтому не унижайте себя: оставьте меня в покое. Ведь, не только Вам, но и всем остальным очевидно, что именно меня Вы так отчаянно «не хотите», поскольку я оттягиваю внимание читателей от Ваших обзоров.
И еще раз советую: читайте больше хороших и разных книг. Фейхтвангер — хорош, но в юношеские годы. Ну, не хотите Гете и Данте, так хоть Гоголя, Набокова, Толстого, Томаса Манна, Жаботинского «Пятеро», если не читали. Вы любите историю, да? Читайте не сухие монографии, а историсофские романы Алданова. Там все исторически выверено до последней запятой. Но чтение их формирует стиль. И поэзию не забыть. Пушкина с Тютчевым даже боюсь упомянуть. Но ивритскую поэзию в переводах Тарна… Натана Алтермана, Ури Цви Гриннбега, Рахели. А Хаима Бялика — только в переводах Жаботинского. Это все развивает чувство стиля. Крепкой Вам печати, Сэм!
Cоня, сравнивать наши «стили» – это тоже, что сравнивать патоку с ржаным хлебом, который, кстати, у нас очень хорош.
Отреагировать на ваши советы, что мне читать, что нет не могу, в этом случае мой «стиль» не соответствует правилам сайта и моим отношения к женщинам.
То, что вам мои статьи не нравятся – хотя вы их и не читаете – это хорошо и естественно, это не ваше. Ваше -это пропагандисты с бойким языком.
Позвольте мне несколько слов о Сергее Довлатове.
В своём рворчестве и стилистически, и содержательно Довлатов отразил эпоху. Имя этрой эпохе было ЗАСТОЙ.
Думается, Довлатов оказался первым из советских писателей вырвавшемся из «социалистического реализма» и возродившего в русской литературе КРИТИЧЕСКИЙ РЕАЛИЗМ.
Во времена, когда Довлатов был уже и известен, и популярен, в городе Челябинске в семье учёного Бориса Петровича Рыжего и врача Маргариты Михайловны родился в 1985 году мальчик, которого как и отца назвали Борисом. Борису Рыжему, вошедшему в русскую поэзию в 14 лет, суждено было трагически погибнуть в 27 лет.
Почему я упомканул рядом с Довлатовым молодого поэта Рыжего? Оба в своём творчестве отразили эпоху. Довлатов — эпоху ЗАСТОЯ, Борис Рыжий — эпоху РАСПАДА. Из стихотворения поэта Рыжего:
«Зависло солнце над заводами,
и стали черными березы.
..Я жил тут, пользуясь свободами
на смерть, на осень и на слезы.
Спецухи, тюрьмы, общежития,
хрущевки красные, бараки,
сплошные случаи, события,
убийства, хулиганства, драки.
Пройдут по ребрам арматурою
и, выйдя из реанимаций,
до самой смерти ходят хмурые
и водку пьют в тени акаций.
Какие люди, боже праведный,
сидят на корточках в подъезде-
нет ничего на свете правильней
их пониманья дружбы, чести.
И горько в сквере облетающем
услышать вдруг скороговорку:
«Серегу-жилу со товарищи
убили в Туле, на разборке…»
Оба, прозаик Довлатов и поэт Рыжий возродили в русской литературе КРИТИЧЕСКИЙ РЕАЛИЗМ. После них творить в духе социалистического реализма стало просто неприлично.
Извините, поправка: Борис Рыжий родился в 1975 году, погиб в 2002.
Простите великодушно, почтеннейший Yakov G Kaunator, но Ваш комментарий с детальным bio умершего поэта, и с помощью «критического реазлизма» (большими буквами, чтобы покрепче) попытка пристегивания поэзии Рыжего к прозе Довлатова — это, ну как бы помягче выразиться, чтобы не обидеть Вас…
Ну, это, ни в «п…ду, ни в Красную Армию». Хотя я понимаю, что Вы, просто хотели щегольнуть этим «критическим реализмом». Мы мол тоже, не лыком шиты, в терминологии литературоведческой, того, понимаем кое-что…
Собственно, Вам Григорий Быстрицкий уже ответил. см. Гостевая, номер 400
Не ожидал… Не ожидал, что моя скромная реплика, которая «Ну, это, ни в «п…ду, ни в Красную Армию»», вызовет такое чириканье.
Я всего лишь воспользовался правилом портала «Мастерской» высказываться каждому, соответственно его принципам и убеждениям.
Благодаря этим правилам мы друг друга поняли.
Чирикайте дальше.
В этом страшном, фактически, прощальном письме, — ни привычной, чуть кокетливой самоиронии, ничего забавного, эстрадного, никаких «легко усваиваемых углеводов» его эмигрантских баек. А только мучительное самобичевание, признание такой сатанинской бездны в собственной душе, таких истязающих ее демонов, и такого ада последних лет жизни, что, страшно вымолвить — на ум приходят «Записки из подполья»
___________________________________
Эссе превосходное. А вышеприведенное — конгениально!
Инна, Вы, что называется, всегда были «неравнодушны к моему творчеству».
Спасибо Вам, что безошибочно отметили главные слова.
Уважаемый Г-н Каунатор,
А вы-то сами поняли что-нибудь о творчестве Довлатова.
Почитаемая мною г-жа Тучинская в отличие от вас, как раз и упоминала о нетерпимости Довлатовым никакой пошлости, о его некоей «целомудренности» в его произведениях.
Грустно и неприятно, что из всего сказанного вы выбрали только одно, содержание последних пары абзацев всей публикации. Вы не заметили главного — отражённой автором (Тучинской) неоднозначности таланта Довлатова, его многогранности.
И пусть я не согласен с Тучинской касательно её мнения о «Записках из подполья», я считаю, что написанная ей заметка на день рождения Писателя написана прекрасно. Перечитайте ещё раз. Отложите предвзятость в сторону. Я уверен, вы проникнетесь духом этой публикации, как и большинство (я уверен) из нас, давних читателей Довлатова.
Уважаемый Gregory, Вы абсолютно обоснованно не согласились с моим довольно диким сравнением Последнего Письма Довлатова со всемирно известной повесть ФМД. Но я так чувствую. И не могу иначе.
На Западе Записки эти очень ценят. Как они могут дочесть это на английском, когда и на русском-то сделать это практически невозможно.
Спасибо за отзыв.
Пытаюсь определиться: вы что-нибудь поняли о творчестве Довлатова, о том, почему он был популярен, почему он стал неугоден советской власти, что «антисоветского» нашла власть в его литературе? Ничего, кроме каких-то внутриредакторских разборок, кроме всплывшего, как оно всплывает, Игоря Ефимова, и кроме заключительного аккорда в виде «порнографического»:
««И все они были голые. Вернее, полуголые, что еще страшнее. Их голубые вигоневые штаны были наполнены огромными подвижными ягодицами. Розовые лифчики с четкими швами являли напоказ овощное великолепие форм. Тем более что некоторые из женщин предпочли обвязать лифчиками свои шальные головы.»»
Вот и всё, что хотела сказать автор о Сергее Довлатове.
Придёт ей в голову любое другое имя литератора, художника, композитора, политика, написано будет точно так же.
Ба, старый знакомец, Yakov G Kaunator!
Тут мне Вам ответить легче легкого.
«Вот и всё, что хотела сказать автор о Сергее Довлатове.
Придёт ей в голову любое другое имя литератора, художника, композитора, политика, написано будет точно так же.»
Уже пришло. И уже написано. И по половине Вашего списка:
И про литератора (Толстого, Эренбурга, Гумилева, Чуковского, Набокова), и про политика (Трампа, Биби, обамку). Остальное — впереди. Буду стараться, чтобы Вам не нравилось. Значит — в порядке.
Ой, про художника-то забыла. Про Шмуэля Мушника — художника Хевронского — написано. В «Лехаим» питерском можете почитать.
И про композитора, певицу — Ларису Герштейн, бывшего вицемэра (ага, еще один политик) — тоже написано.