Лев Сидоровский: Вспоминая…

 351 total views (from 2022/01/01),  3 views today

КАКОЙ это был актёрище! Какой человечище! Всё в нем по­ражало мощью — рост, голос, талант… «Ваше благородие, госпожа удача!» Ну почему к этому «поразительному, самобытному таланту» ты оказалась такой не­доброй? Ну почему обошлась с ним так чудовищно несправедливо? Ну почему?..

Вспоминая…

Об Акимове, Богдановой-Чесноковой, Арбузове и Луспекаеве

Лев Сидоровский

16 АПРЕЛЯ

ГЕНИАЛЬНЫЙ «ФОРМАЛИСТ»
Снова, для нового читателя, —
о Николае Павловиче Акимове,
который родился 120 лет назад,
16 апреля 1901 года

КАК журналист с Акимовым встречался я нечасто, потому что к любому человеку, который дружит с Товстоноговым, Николай Павлович относился настороженно. Впрочем, и Георгий Александрович, в свою очередь, подобной ревности тоже лишен не был. Друг друга они не то чтобы не любили, но каждый из них творческий метод другого не призна­вал. И на спектакли друг к другу не ходили — по внутреннему джентльменскому соглашению. А вот ленинградский зритель той поры (второй половины 50-х — 60-х) и БДТ, и «Комедию» обожал.

Вот и мне грели душу не только элегантные и ироничные «акимовские» спектакли, не только их прямо-таки невероятное, именно «акимовское», сценическое оформление, но и к ним фир­менные, опять-таки «чисто акимовские», развешанные по всему городу афиши, а в самом театре — такие же красочные прог­раммки, которые, знаю, очень многие коллекциониро­вали…

И внешность его, как только увидел Николая Павловича вблизи, впечатлила: невысокий, худенький, а голова большая; в огромных голубых глазах — и ирония, и острый ум (когда гневался, глаза становились прозрачными и «стеклянели»), остренький нос… Евгений Шварц писал о нем: «Вихри энергии заключает в себе субтильная его фигурка…»

Да, собеседника этот человек захватывал мгновенно…

* * *

КАК и Товстоногов, он не был коренным питерцем, но оба стали символами подлинной ленинградско-петербургской куль­туры… Место его рождения, Харьков, — лишь просто факт би­ографии, не более того. В 1910-м отец, железнодорожный слу­жащий, получил назначение в Царское Село, а спустя четыре года семью принял Петербург, и сын в «Вечерних классах Общества поощрения художеств» начал учиться у Николая Рериха изобразительному искусству. Потом — частная студия Зейден­берга. Затем — «Новая художественная мастерская», ВХУТЕМАС, где Александр Яковлев, Василий Шухаев и Мстислав Добужинский его наставниками оказались совсем не случайно: ведь именно их работы когда-то поразили гимназиста на выставке объедине­ния «Мир искусства». Разыскав этих кудесников и разделив их преклонение перед эпохой Возрождения, три года здесь старал­ся постичь вершины мастерства…

К середине двадцатых годов Акимов уже не только весьма успешный книжный иллюстратор (его острый глаз и юмор, к при­меру, — в осуществленных изданием «Academia» творениях Анри де Ренье, Жюля Ромено, Пьера Боста), но и самобытный теат­ральный художник. Диапазон жанров: от цирка до мюзик-холла и героической драмы! Решения, которые принимал, всегда были остры и неожиданны.

И вот в 1932-м сам на вахтанговской сцене поставил «Гамлета». Вычитав у Шекспира, что Гамлет был «тучен и одышлив», выбрал на главную роль точно такого же по комплекции характерного ак­тера Анатолия Горюнова (ну вспомни, дорогой читатель, начальника бумажной фабрики Глинку в старом советском фильме «Три товарища» или инженера Карасика во «Вратаре»). Скандал был громким. Позже Николай Павлович писал:

«Я был признан режиссером самыми широкими слоями критики и зрителей. Это было хорошо. Одновременно было решено, что я злейший форма­лист опаснейшего толка. Это было плохо. Природное упрямство заставляло меня во что бы то ни стало утвердить себя в профессии режиссера. Но ни один театр не испытывал желания ви­деть меня у себя в этом качестве…»

* * *

СЛАВА Богу, в Ленинградском управлении культуры смелое (а может, коварное?) начальство доверило ему погибающий те­атр. Там, на Невском, 56, в доме купца Елисеева, до октября 1917-го находился «Невский фарс», потом — «Музыкальная комедия», а с 1929-го — Театр сатиры под руководством Давида Гутмана, к созданию которого герой моего повествования тоже имел отношение. В 1931-м коллектив стал именоваться Театром сатиры и комедии, потом — просто комедии, но дела шли всё хуже и хуже, пока в 1935-м не встал вопрос о закрытии. И тогда как — акт отчаяния — бразды правления там передали Акимову, который, в свою очередь, совершил чудо.

Да, буквально за год Николай Павлович выстроил театр, в ко­торый зритель стал ломиться, причем театр настолько оригиналь­ный, что даже — вопреки нормам русского языка — само слово «Комедия» в его названии справедливо стало писаться с заглавной буквы. Эта акимовская «К» украсила и крышу здания на Невском, и афиши, и программки, которые теперь уже явля­лись неотъемлемой художественной частью спектакля, его не только рекламной, но и изобразительной информацией. А всевозмож­ные выставки в театральном фойе раскрывали тайны создания той или иной постановки. Причем часто к некоторым премьерам даже издавали брошюры с текстом пьесы, статьями режиссера, художника, переводчика, эскизами костюмов и декораций, фо­тографиями актеров. А они — приглашенные Акимовым — Алек­сандр Бениаминов, Лидия Сухаревская, Борис Тенин, Ирина Зарубина, Сергей Филиппов, Елена Юнгер, Татьяна Чокой, Глеб Флоринский и многие другие были сколь молоды, столь и талантливы!

Творческий альянс (к тому же окрашенный огромными лич­ными симпатиями) с великолепным переводчиком Михаилом Ло­зинским помог режиссеру подарить нам не только ранее не пе­реведенные пьесы, но и заново открыть уже известные: «Собаку на сене» и «Валенсианскую вдову» Лопе де Вега, «Школу злословия» Шеридана, шекспировскую «Двенадцатую ночь». А нежная дружба худрука с Евгением Шварцем подарила нам воистину ве­ликий спектакль «Тень» (ставший для этого театра как бы своей «Чай­кой»), а потом — «Дракона» и «Обыкновенное чудо». Причем как художник Акимов всякий раз придумывал на сцене такую неверо­ятную конструкцию, такое гротесковое трехмерное пространство, которое полностью соответство­вало его желанию выявить в форме суть спектакля. Говорил: «В театре всё должно быть не правдоподобным, а преувеличенным».

* * *

КОГДА грянула Великая Отечественная, они уже в августе сыграли сатирическое обозрение «Под липами Берлина», срочно написанное Зощенко и Шварцем, а потом, уже в блокаду, — «Пи­томцев славы». Оказавшись в эвакуации, свою марку продолжали держать высоко: в частности, шварцевско-акимовский «Дракон» стал мощнейшим ударом по фашизму.

Наконец возвратились на невский берег, и Акимов продолжил свои поиски. Однако работа в комедийном жанре у нас после войны всё больше стала напоминать езду на велосипеде по минному полю. Когда Николай Павлович ставил современные комедии, граничащие с сатирой — обвиняли в «искажении советской действительности». Трактовок классики тоже не прощали. Когда создавал изящнейшие спектак­ли по легковесным водевилям — били за «развлекательство» и «потакание нетребовательным вкусам отсталой части зрителей». Гром грянул в 1949-м, когда «партия и правительство» боро­лись с космополитизмом: обвиненный в ориентации на «низкоп­робный западный репертуар» (это — про пьесы Шоу, Мюссе, Ла­биша!), «формалист» Акимов из своего театра был изгнан… Лишь спустя два года назначили главрежем в Театр имени Ленсовета, который до этого влачил жалкое су­ществование, но после акимовских спектаклей «Тени» (по Сал­тыкову-Щедрину) и «Дело» (по Сухово-Кабылину) восстал, как птица Феникс, из пепла… Под крышу своего дома на Невском (увы, растерявшего все былые достоинства) Николая Павловича в 1955-м возвратила хрущевская «оттепель».

* * *

ВЕРНУВШИСЬ, ни актера Ханзеля, ни завлита Шу­валову, которые прежде немало постарались, чтоб «сожрать» худ­рука, не уволил. Разводил руками: «Шувалова — это дракон, у которого взяли напрокат ядовитые зубы и забыли вернуть». Воспитанный по-старомодному, женщине при встрече непремен­но целовал руку. Но всегда знакомых дам, которые по­сещали его театр, предупреждал: «Не сердитесь, но в присутс­твии Шуваловой я вам рук не поцелую, чтобы не целовать и ей».

О его остроумии, смелости и независимости от любого на­чальства ходили легенды. Например, Акимова долго уговаривали вступить в партию — в ту самую, которая, известно, была «умом, честью и совестью» эпохи. Причем все эти качества напрочь отсутствовали у человека, возглавлявшего в театре партбюро. И однажды в Смольном, когда Николая Павловича буквально взяли за горло: «Надо вступать!», ответил: «В одну партию с моим парторгом?! Ни за что!»

Вот несколько других его экс­промтов:

«Когда вешаешь плакат “Дорогу молодёжи!”, старайся расположить его вдоль дороги, а не поперёк».

О МХАТе:

«Теат­ру, достигшему совершенства, уже ничем нельзя помочь!»

Пра­вило хорошего тона:

«Если ты ставишь скучные спектакли, будь человеком и печатай на обороте программок кроссворды».

«Я думаю, что… юмор — первый признак человечности. Ни один общеизвестный крупный негодяй не обладал чувством юмора. Однако из этого нельзя сразу сделать вывод, что каждый, лишенный чувства юмора, — негодяй. Он должен ещё это доказать».

«Не надо обладать эрудицией Сальери, чтобы возненавидеть и даже отравить Моцарта. Это доступно и тем критикам, которые не знают ни алгебры, ни гармонии».

«Очень обидно в ночь на Новый год класть себе самому подарок под подушку. Хочется, чтобы это сделали другие, по своей инициативе. Хлопочущие о хорошей рецензии, по-видимому, думают иначе».

«Чтобы заклеймить негодяя, надо еще выяснить, есть ли на нем место, свободное от клейма».

Его день рождения, 16 апреля, театр всегда отмечал «капустником». (Увы, лишь ныне из-за проклятого коронавируса эту традицию впервые пришлось нарушить). В 1963-м спектакль «Дракон» (там в образе Бургомистра обком вдруг увидел намек на Хрущева) был из репертуара снят, и Ни­колай Павлович очень радовался, когда участники тогдашнего «капустника» на мелодию популярной, «задорной», довоенной песни («Потому что у нас // Каждый молод сейчас // В нашей юной, прекрасной стра­не!») выдали: «Почему наш «Дракон» // Вдруг попал под закон? // Не пойму, расскажите вы мне. // Потому что у нас // Нет Драконов сейчас, // В нашей юной прекрасной стране!»

А вообще-то запрещение «Дракона» далось ему очень тяже­ло. И хотя «Дон Жуан», «Дело», «Свадьба Кречинского» успех имели бешеный, он тосковал. Когда после очередного инфаркта врачи запретили курить, поздно работать и прочее, Нико­лай Павлович — не только большой трудяга, но и эпикуреец — вздохнул: «Если нельзя рисовать, работать, курить и любить, — зачем мне эта жизнь?»

* * *

ЕГО не стало в ночь на 6 сентября 1968 года во время мос­ковских гастролей. И утром Товстоногов перед репетицией ска­зал своим актерам: «Встаньте. Скончался Николай Павлович Акимов. Это огромная потеря. Почтим его память молчанием».

А сам Николай Павлович, казалось, даже в смерти сумел сохранить чувство юмора. Когда с ним про­щались в его театре, репертуарный щит, что на Невском прос­пекте, извещал прохожих: «В связи с кончиной народного артиста СССР Н.П. Акимова спектакль «Ничего не случилось» отме­няется»…

Проходят годы, а мне никак не позабыть песенку на популярную таривердиевскую мелодию, которой Леонид Леонидов, Лев Милиндер и Валерий Никитенко всякий раз завершали очередной «акимовский капустник»:

Нельзя прожить без радости живой,
Без юмора, душе необходимого.
Как часто не хватает нам порой
Акимова, Акимова, Акимова…

Да, очень не хватает…

Зато как справедливо, что и театр Товстоногова, и театр Акимова теперь носят имена своих создателей…

Этот автопортрет Николай Акимов сделал в 1945-м

* * *

17 АПРЕЛЯ

«ЧАСТИЦА ЧЁРТА В НАС!..»
38 лет назад не стало
народной артистки России
Гликерии Васильевны Богдановой-Чесноковой

ЗРИТЕЛИ её обожали. Например, когда в оперетте Андрея Петрова «Мы хотим танцевать» её героиня, старейшая актриса театра оперетты Матильда Ивановна Волна-Задунайская, объявившая коллегам о своём «тройном юбилее» («Шестьдесят лет на сцене, пятьдесят — в профсоюзе и сорок — со дня рождения»), выдавала в искромётном танце кальмановский шедевр: «Частица чёрта в нас!», зал от хохота стонал. Да, уж в самой-то Гликерии Васильевне «частица чёрта» была в избытке…

Она говорила, что «вышла из сибирских казаков», и что «вся в бабушку», которая на селе запросто разнимала дерущихся мужиков. Росла такой же крупной, энергичной и смешливой. С таким же большим, «очаровательным» носиком. Тоже пела, плясала. В тринадцать лет пристроилась к вооружённому отряду с Выборгской стороны, чтобы «штурмовать Зимний», но штурма не случилось. Скоро на вступительном экзамене в Школе русской драмы при «Александринке» так прочитала монолог Плюшкина, что руководитель театра Юрий Михайлович Юрьев от смеха упал со стула. Вот и оказалась Лика Богданова на одном курсе с Михаилом Царёвым, Николаем Черкасовым, Юрием Толубеевым, Николаем Симоновым… Потом на прославленной сцене поставили «Мещанина во дворянстве», и она уморительно сыграла служанку Люси.

И вдруг знаменитый украинский актёр Дмитрий Васильчиков приглашает в турне («Кисловодск, Пятигорск, Одесса, Крым…») — и стали они выступать вместе. А заодно обвенчались. Родилась Лидочка. Но, увы, произошёл семейный разрыв, и родня Дмитрия Фёдоровича возвратить дочь матери отказалась…

Вернувшись на невский берег, украсила собой местную эстраду и там же встретила замечательного комедийного актёра Семёна Чеснокова. Она — крупная, он — субтильный: на этом контрасте имели большой успех. Возникло красивое взаимное чувство, родилась Олечка…

С первых дней войны оба — в ансамбле оперетты под руководством Валерии Бронской. Тогда же Богданова-Чеснокова начала свои бесчисленные выступления перед защитниками города — на ленинградских заводах, в госпиталях, окопах, землянках, на палубах кораблей… На ладожском льду помогла спасти полуторку с людьми — и была награждена медалью «За боевые заслуги». Другую — «За оборону Ленинграда» — получила тоже по праву. Обычно воины старались артистов подкормить, но она основную часть скромного «угощенья» откладывала в судочек — для мамы и дочки. Однажды артисты не могли выбраться из Ораниенбаума целую неделю, и когда она наконец вернулась, ни доченьки, ни мамы в живых уже не было… И Сеня вскоре умер…

Так что после Победы в её жизни остался только театр. Ленинградский театр музыкальной комедии. Её блистательный буффонный талант вовсю проявился в опереттах Легара, Кальмана, Штрауса, Дунаевского, Милютина… Людям, пережившим блокаду, очень нужны были её искромётные персонажи — и Гапуся из «Свадьбы в Малиновке», и Хивря из «Сорочинской ярмарки», и Розалия из «Поцелуя Чаниты», и мадам Арно из «Фиалки Монмартра», и Парася Никаноровна из «Трембиты», и Цецилия из «Королевы чардаша», и Каролина из «Мистера Икса»… Когда спустя два года эта же самая Каролина уже в фильме «Мистер Икс» с призывным кличем: «Пелика-а-ан!» ворвалась на экран (их дуэт с Григорием Яроном был великолепен), Гликерия Богданова-Чеснокова вмиг стала кинозвездой. С этой же самой темпераментной Каролины в «Укротительнице тигров» слегка скопировала Марию Михайловну, которая мечтает сосватать свою бездарную дочурку за знаменитого мотогонщика. Похожий образ возник и в «Летучей мыши», где жена прокурора — помните? — учит дочь «стрелять глазами». Перешла на экран и галерея стареющих её примадонн: Рыкалова в «Крепостной актрисе», Придворная дама в «Каине XVIII», Актриса в «Зайчике». Из той же когорты в гайдаевской экранизации «Двенадцати стульев» Елена Станиславовна, которая, мечтательно покручивая у виска мокрым носком, затягивает: «Отцвели уж давно хризантемы в саду…» (Кстати, она и в цирке поработать успела: три сезона в дуэте с клоуном Борисом Вяткиным кувыркалась, ходила колесом, делала заднее сальто).

Но блокада, увы, не прошла даром: здоровье стремительно ухудшалось. В 1970-м упала на сцене, и её увезли по «Скорой» прямо на операционный стол. Когда выписывалась, попросила соседей по палате подойти к окну — и они увидели, как на прощание весьма преклонных лет народная артистка РСФСР исполнила шикарный батман. И потом, несмотря на все хворобы, «божественная Гликерия» всё равно продолжала радовать зрителя, до самой своей кончины — в 1983-м, 17 апреля. Да, «частица чёрта» не покинула её до самого финала…

Гликерия Васильевна Богданова-Чеснокова

* * *

20 АПРЕЛЯ

«ПОБОЛЬШЕ НА СЦЕНЕ ВОЛШЕБСТВА!»
Вспоминая встречу с Алексеем Арбузовым
(26 мая 1908–20 апреля 1986)

ОН ПРИГЛАСИЛ меня для разговора к себе, в «Асторию», и потом перед дверью его люксовского номера я вдруг испытал трепет: ведь все-таки с «живыми» классиками доводилось об­щаться не очень часто… А про Алексея Николаевича Арбузова тогда, в 1978-м, уже было точно известно: классик советской драматургии! В самом деле: каждая его пьеса была поставлена почти во всех театрах страны — в то время как десятки творе­ний его сверстников, вошедших в драматургию тоже на рубеже 30-х, спокойно отошли в небытие. К тому же было ясно, что его произведения — на подмостках Парижа, Праги, Токио, Стам­була, других далеких мест — снискали и мировую славу. А в Великобритании театральный сезон 1976-го и вовсе проходил под именем «арбузовского»… Но самое главное: этот человек СОЗДАЛ СВОЙ ТЕАТР, непохожий ни на какой другой! Не зря же разные театральный критики, анализируя творчество Арбузова, непременно отмечали его «ощущение жизни как праздника» и вспоминали глав­ный арбузовский девиз: «Побольше на сцене света, волшебства, радости, утешения!»

Вот и в «Жестоких играх», которые как раз тогда поста­вил наш БДТ (там играли совсем молоденькие Андрей Толубеев, Наташа Тенякова, Елена Попова, Наташа Данилова, Геннадий Бо­гачев, Юрий Демич), некая юная Неля уже одним своим присутс­твием вынуждала посетителей заброшенной квартиры Кая (такое вот очень «арбузовское» имя героя) и его друзей быть лучше. Полный впечатлений от этой премьеры, случившейся накануне, я прежде всего спросил седого, светлоглазого человека, почему он вдруг «изменил» героям солидного возраста — например, из «Сказок старого Арбата» или «Старомодной комедии» — и пове­дал на сей раз о двадцатилетних. Арбузов улыбнулся:

— Вы правы, все мои последние пьесы были действительно о людях немолодых. И это, пожалуй, вполне естественно, ведь задача каждого писателя, мне кажется, — быть прежде всего биографом своего поколения. Моя работа все годы тоже строи­лась подобным образом, но вот в преддверии своего семидеся­тилетия задумался: а смог ли бы сейчас сотворить пьесу о мо­лодых людях сегодняшнего времени? По правде говоря, опасал­ся, хотя нынешних молодых, вроде бы, знаю, потому что у меня самого четверо детей, и у каждого из них есть друзья, с ко­торыми дружу тоже. К тому ж — много встреч с молодыми в разных поезд­ках… Поскольку, на мой взгляд, работа над пьесой есть про­цесс разгадывание определенной загадки, то поэтому, когда сочинял «Жестокие игры», старался разгадать загадку двадца­тилетних. Впрочем, эта пьеса как-то продолжает то, о чем пи­сал прежде. Ну, например, мы очень часто относимся к близким людям недос­таточно внимательно, легкомысленно общаемся и с ними, и, между прочим, с самими собой, оправдывая это тем, что, мол, живем на больших скоростях, очень заняты разными важными де­лами. Почему-то забываем, что наша частная жизнь является вместе с тем и жизнью общества… Удалось ли разгадать моло­дых полностью? Вряд ли. Но пьеса сделана, и я рад, что свой солидный юбилей отметил именно таким образом…

* * *

ЕГО ДЕТСТВО и юность прошли в городе на Неве. Поскольку жили трудно (отец семью покинул, мама болела), с одиннадцати лет бродяжничал, попал в колонию «трудных» детей. И непонятно почему мечтал стать дирижером… Но однажды случайно увидел спектакль Первого передвижного театра Гайдебурова — и это все решило. Сначала был там актером, затем — режиссером «Жи­вых газет» и руководителем театра в «Агитвагоне». Начал про­бовать себя и в драматургии.

Арбузов:

— В 1930-м я написал пьесу, которая называлась «Класс» — зритель ее увидел на сцене ленинградского Красного театра, который сейчас носит имя Ленинского комсомола (Теперь «Балтийский дом» — Л.С. ). Перебрался в Москву, и скоро там комедия «Шестеро любимых» принесла пер­вый успех. В 1938-м вместе с Плучеком и Гладковым создал «Государственную театральную московскую студию», где мы кол­лективно сочинили и поставили «Город на заре». Ну а в 1939-м «Таня» сделала меня зна­менитым…

Да, его «Таня» на долгие годы «оккупировала» в стране все сценические площадки, всякий раз оставаясь по-своему современной и трогательной. История милой девушки с Арбата (которая ради любимого бросила мединститут, а потом, узнав, что он ее предал, умчалась на север) находила в людских ду­шах такой отклик, что миновали десятилетия, а зрители все так же откликались на ее улыбку и боль своими улыбками, сво­ею болью. Сам свидетельствую: так было и в пятидесятых — в столичном Театре имени Маяковского, где блистала Мария Баба­нова, и в шестидесятых — здесь, в Театре имени Ленсовета, где в этой же роли нас потрясала Алиса Фрейндлих.

Арбузов:

— О чем я думал, сочиняя пьесу про Таню? О том, что, когда человек пытается отдать себя другому и при этом зачеркивает свое «я», он неизбежно приходит к жизненному краху…

Драматург сумел одарить свою Таню совсем особым, очень поэтическим видением мира. И она собой как бы открыла целую галерею дальнейших арбузовских образов, которых — вне зависимости от возраста, социального положения и пола — связывает одно за­мечательное качество: некая нерастраченная детскость, довер­чивая наивность, трогательная житейская незащищенность, не­поколебимая вера в чудо, в сказку…

Арбузов:

— Порой мне кажется, что после «Тани» я все время пишу одну и ту же пьесу, и последующие пьесы — это просто акты одной драмы, и каждая новая пьеса возникает из чего-то тако­го, чего я не сумел выразить полностью. Причем в этой пьесе меня больше занимает не столкновение человека с чем-то внеш­ним, а его борьба с самим собой, которая в жизни самая труд­ная и самая захватывающая. Мое воображение давно уже трево­жат две драматические фигуры: человек, недовольный собой, приходящий в отчаянье от собственного несовершенства, с кровью и яростью освобождающийся от рабского в своей душе; и человек, довольный собой, не видящий своей гибели, бодро и уверенно идущий к своему ничтожному концу…

Ну, конечно, ведь как раз про это было в его «Годах странствий» — вспоминаю давний спектакль Александринки, где тогда еще не зажиревший ни телом, ни душой хороший артист Игорь Горбачев передавал метания своего Ведерникова и страстно, и горестно…

Арбузов:

— В пятьдесят четвертом мы с Маргаритой Алигер, путе­шествуя по Сибири, на короткое время задержались в Иркутске. И там, на строительстве ГЭС, узнали о драматической истории, случившейся в этих краях. Однако большого значения услышан­ному факту я не придал, пьеса родилась только через пять лет. Конечно, все эти годы материал во мне, вероятно, жил, и иногда об этой истории я вспоминал, но считал, что тема — скорее для Алигер, для ее поэмы. Однако Маргарита Иосифовна поэму не написала, а я пьесу все-таки сделал…

Эту его «Иркутскую историю» я выделяю для себя особо — может, потому, что там — про родные мне с детства места. А может, просто все дело в Георгии Александровиче Товстоного­ве, который сумел притчу про экипаж «большого шагающего» окутать тончайшим лиризмом. К тому же Татьяна Доронина, Ки­рилл Лавров и Павел Луспекаев смогли взволновать зрителя намного больше, чем (я видел оба спектакля) их коллеги-вах­танговцы, коим, в первую очередь, и предназначал автор свое детище… Ну а «ленсоветовец» Игорь Владимиров порадовал ин­терпретацией арбузовской пьесы «Мой бедный Марат»: там Ма­рат, Лика и Леонидик (Дмитрий Барков, Алиса Фрейндлих, Лео­нид Дьячков), пройдя сквозь 1942-й (ленинградская блокада!), 1946-й и 1959-й, поведали нам о любви, дружбе и подмене ис­тинных ценностей ложными. Позднее сам Игорь Петрович вместе с Алисой Бруновной, уже на киноэкране, великолепно разыграли арбузовскую «Старомодную комедию» — историю поздней любви Мужчины и Женщины…

Беседуя с драматургом, я, в частности, припомнил ремар­ку, предваряющую «Старомодную комедию»: «Действие происходит в августе 1968 года на Рижском взморье». Для чего здесь точ­ная дата? Ведь она вроде бы не имеет никакого значения. Да и в других пьесах автор скрупулезно обозначает время действия — вплоть до числа… Арбузов разъяснил:

— Мне всегда очень важно знать, где и когда происходит то, о чем пишу. Чтобы все было точно. Помнится, у одного автора герои 30 июля любовались луной, хотя по тридцатым числам, как известно, луны не бывает. Да, для меня на сцене все име­ет значение: и число, и день недели (смотрю по календарю: что это было — вторник, суббота, воскресенье?). Зачем? Для полной достоверности. Если действие происходит, например, в Москве, всегда точно знаю — в каком именно доме. Вот Кай из «Жестоких игр» — он живет у Никитских ворот, про­тив здания ТАСС, это второй дом после поворота на Малую Бронную… И квартира его — непременно на втором этаже, по­тому что именно тогда можно увидеть в окне листву бульвара и по-настоящему ощутить шумящий в этой листве дождь… Хорошо знаю реальное место на Ангаре, где утонул Сергей из «Иркутс­кой истории». Знаю санаторий в Дзинтари, в котором встреча­ются герои «Старомодной комедии». Даже скамейка у ресторана, где объясняются Родион Николаевич и Лидия Васильевна, мне доподлинно известна… А точный арбатский адрес Тани — в Староконюшенном переулке: ведь в ее доме я сам когда-то жил…

Не мог я не полюбопытствовать и насчет каких-то стран­ных имен его героев. К примеру: Марат, Лика, Леонидик… Алексей Николаевич развел руками:

— Ну, Марат — это имя, мне кажется, очень выражает ха­рактер героя. Оно для меня связано и с Ленинградом, и с крейсером, который защищал город в блокаду… Почему — Лика? Потому что, пожалуй, это одно из самых женственных имен. А Леонидик — это уже словотворчество, подобное уменьшение име­ни встречается действительно редко, но, на мой взгляд, оно тоже характеризует героя…

* * *

ЕЩЕ я узнал, что своей «болдинской осени» у Арбузова нет. Есть любимые месяцы для работы, и связаны они, как пра­вило, с отъездом из Москвы. Дома не пишет. Весной отправля­ется в Ялту, а июль и август обычно проводит на Рижском взморье. В Москве же пьесу обычно только редактирует…

А с чего пьеса вообще начинается? Оказывается, с чувс­тва беспокойства:

— Хожу и мучаюсь, стараюсь понять: чем это я охвачен? Почему так волнуюсь? И отсюда, из разгадки этой тайны, рож­дается сюжет…

* * *

УЖЕ прощаясь, я вспомнил про профессию дирижера, о ко­торой Арбузов мечтал с детства. Алексей Николаевич вскинул руки в шутливом дирижерском жесте:

— И теперь убежден, что в музыке мне бы работалось вольготнее. Все-таки музыку я чувствую больше, чем слово…

Что ж, музыка Бетховена и «Песенка Миньоны», как и сти­хи Фета или Тютчева, — все это тоже составило его совсем особый, от всех в театре отличный, великолепный «арбузовский мир», в котором жизнь — как брызги шампанского, как праздник. Или хотя бы к празднику приближается…

Алексей Николаевич Арбузов, 1978-й
Фото Льва Сидоровского

* * *

ЖИЛ СТРАСТЯМИ!
Слово о Павле Борисовиче Луспекаеве,
который родился 20 апреля 1927

КАКОЙ это был актёрище! Какой человечище! Всё в нем по­ражало мощью — рост, голос, талант. И, конечно, само его здоровье отсюда, из зрительного зала, тоже казалось бога­тырским. Увы…

В угольно-черных армянских глазах (они — от отца) свер­кали молнии. Низкая, густая хрипотца речи, окрашенная легким украинским акцентом (это — от матери), завораживала. Всего-то лет пять или чуть больше успел поиграть на сцене БДТ, а как запал в наши души. Даже в души тех, кто побывал на его спектакле лишь один-единственный раз.

Мне посчастливилось: видел Луспекаева во всех его ролях.

Помню огненноволосого, какого-то взъерошенного, в ките­ле инженера-путейца, Черкуна из горьковских «Варваров», за внешне романтическим образом которого зияла пустота… Помню Виктора из «Иркутской истории» — беззастенчивого циника-«гегемона», тоже как бы «варвара», но уже — советской эпохи… И романтического матроса Гайдая из «Гибели эскадры» (как жур­налист я впервые с Луспекаевым встретился на предмет ин­тервью в 1959-м на репетиции именно этого спектакля). И негра Галлена в «Не склонивших головы», обречённого, ожесто­чённого, но в то же время полного высокой доброты к людям, скованного одной цепью с другим беглецом, белым Джексоном, — это был неповторимый дуэт Луспекаева и Копеляна! И великолепного Бонара в «Четвёртом» помню. И, конечно же, — колоритнейшего Макара Нагульного в «Поднятой целине». Можно сколько угодно посмеиваться сейчас над теми, для кого когда-то главной целью стала «мировая революция», «борьба за всеобщий интернационал», но луспекаевский Нагульнов в этой своей безоглядности, истовой вере, в неприятии тех, у кого «кровЯ заржавела», был великолепен. Казалось, он заполнял собою всё пространство, весь зрительный зал…

* * *

НА БРЕГА Невы актер перебрался с днепровских круч. И, хотя рядом на прославленной сцене играли Лебедев, Доронина, Копелян, Стржельчик, Смоктуновский, Макарова, Лавров, Юрс­кий, — он, новичок, в этом великолепном ансамбле не только не затерялся ни на миг, но сразу же в музыку «звезд» вплел свою, особую, именно луспекаевскую мелодию…

Казалось, темперамента, сил у него — на десять жизней! И мы, в зале, даже не подозревали, каких мук почти всякий раз стоил артисту выход к зрителю. За его плечами уже была большая биография: в шестнадцать лет — фронт, партизанский отряд, ранение. Потом в одном из разведывательных рейдов Па­ше пришлось часа четыре неподвижно пролежать на снегу, и он сильно обморозил ноги — с тех пор кровь уже не могла цирку­лировать нормально. Ему бы сразу как следует подлечиться, да все некогда — война! Вот и началась неизлечимая болезнь со­судов…

Категорически нельзя было курить, но — курил. Советова­ли не пить — смеялся. Жил широко, размашисто, СТРАСТЯМИ. (Например, во время польских гастролей БДТ отдавался любов­ным утехам столь бурно, что потом администрации театра пришлось оплачивать отелю стоимость вконец порушенной старин­ной кровати). Ноги болели нестерпимо. Врачи предложили ампу­тацию. По колено. Отказался. В эти дни в доме на Фонтанке репетировали «Горе от ума», и Скалозуб у него получался пот­рясающий. После первого прогона Товстоногов сказал: «Пол­ностью в стиле спектакля пока только один человек — Паша». Но премьеру выпустили без Луспекаева: болезнь подступила вплотную.

* * *

И ВОТ тут мне надо вспомнить моего старого друга, заме­чательного художника Марка Клионского.

Была слякотная питерская зима. Клионский у себя, на Ивановской улице, лежал с температурой. Вдруг кто-то пришел в гости и в разговоре между прочим сказал, что Паша Луспека­ев, блистательный артист БДТ, погибает: с ногами — беда, «почти гангрена». «Есть, говорят, одно лекарство, в Голлан­дии, вот его название, но как достать?» — развел руками гость. Марк молча встал, оделся, взял все деньги, что были дома, и поехал в аэропорт.

В Москве разыскал представительство голландской авиакомпании — KLM, обратился к господину Бултхаузу:

— Друг умирает. Очень нужно вот это лекарство…

— Какой валютой будете платить?

— У меня в международном банке есть счет за выставку в Лондоне. Переведу.

— Хорошо. Сейчас свяжусь с Гаагой. Зайдите часа через три…

Поехал в банк, а там:

— Нет, выдать доллары не можем…

Отправился в Министерство культуры. Прорвался в кабинет Фурцевой. Рассказал о Паше. Та Луспекаева знала. Всплеснула руками:

— Чем могу помочь?!

— Екатерина Алексеевна, дайте телеграмму послу в Гол­ландии, что лично Вам нужно это лекарство.

— Непременно. Вот — доверенность: встречайте вечером самолет, лекарство наверняка будет.

Вечером в аэропорту предупредил обо всем начальника таможни, вместе ждали лекарство, но из-за непогоды лайнер не прибыл…

Сообщил о неудаче в приемную Фурцевой. На всякий случай (уже был очень поздний вечер) позвонил господину Бултхаузу, но трубку там подняли:

— Приезжайте, лекарство вас ждет.

— Спасибо. Однако заплатить нечем: валюту банк не выдал…

— Приезжайте…

Господин Бултхауз вручил Марку коробку с драгоценным содержимым (оказывается, днем из Гааги добрался другой самолет), а Марк ему — семьдесят рублей.

— Не густо, — покачал головой представитель KLM и бросил деньги в сейф.

К ночи Марк был дома. Тут же через знакомых передал ле­карство Луспекаеву. Спустя пять дней от Фурцевой с нарочным поступила точно такая же коробочка, только — с надписью: «Марку Клионскому, который умеет дружить». Она сразу тоже ушла по назначению.

А еще через месяц в его мастерскую, опираясь на палку, ввалился Павел:

— Маркуша! Дорогой! Ты же меня спас! Давай побратаемся…

Они обнялись. Павел обещал Марку больше никогда не курить, не пить. Для его болезни и то, и другое было убийственным. Но слова не сдержал…

* * *

АМПУТИРОВАЛИ обе ступни. О театре уже не могло быть и речи. Учился ходить на костылях, с палкой. Хорошо, что вспомнили про него в кино, на телевидении…

Так — в адовых физических муках — рождались и Косталмед в «Республике ШКИД», и Кожемякин, и Ноздрёв. И бесподобный Верещагин из «Белого солнца пустыни» с его грустной песней — про то, что «не везёт мне в смерти, повёзет в любви»

Съёмки проходили под Махачкалой, в районе песчаной горы Сары-Кум. Барханы, курящиеся под порывами ветра. Никаких растений, дающих тень. От гостиницы до съёмочной площадки ни на чем не проехать: колеса вязнут в песке. Каждый день полкило­метра — туда и полкилометра — обратно, черепашьим шагом, утопая в барханах. Кто-то из каскадеров смастерил для Луспе­каева очень крепкую, удобную и красивую палку. На нее-то и опирался, вышагивая по пустыне, а еще — на плечо Инны, же­ны… После съемок всякий раз ковылял на берег Каспия, разу­вался, опускал ноги в воду и сидел часами: боль понемногу уходила… Иногда привязывал к тому, что осталось от ног, металлические плавники и уплывал от берега далеко-далеко…

На премьеру фильма пригласил друга, Михаила Козакова. Верещагин на экране еще не появился, но за кадром уже зазву­чал мотив «госпожи удачи». Павел просиял:

— Моя темочка! Хороша?

Через несколько минут на экране крупно — ставни, и сквозь щель в них — огромный глаз Верещагина. Луспекаев вос­торженно, как ребенок, толкает Козакова локтем:

— Смотри, какой у него глаз!

После просмотра, на улице, зрители говорили ему добрые слова, прохожие здоровались, а он ликовал:

— УзнаЮт! Все узнаЮт!

Козаков за друга радовался:

— Теперь тебя уже никогда не забудут. Журналисты станут брать интервью, фотографы замучают вспышками. Привыкай!..

Но ни проинтервьюировать, ни сфотографировать Павла толком так и не успели. Жить ему оставалось всего один месяц…

«Не везёт мне в смерти, повезёт в любви…» Оказалось: спел это — и про себя…

* * *

В СМЕРТИ ему действительно не повезло: умер слишком ра­но, не дожив двух дней до сорока трех лет. Тогда снимался у Козакова в многосерийном телесериале «Вся королевская рать». Семнадцатого апреля занят не был и в час дня позвонил Коза­кову из своего номера в гостинице «Минск»:

— Сижу, скучаю. У тебя какая сцена? С Ефремовым? Ну ладно, а завтра мой черёд…

Через два часа кто-то пришел на съемочную площадку и сказал, что Паша умер от разрыва сердечной аорты…

В Ленинграде ни в БДТ, ни во Дворце искусств места для прощания с покойным, увы, не нашлось… Спасибо ленфильмовцам: в последний раз приютили Павла Борисовича…

«Не везёт мне в смерти, повезёт в любви…» А вот в на­шей любви ему повезло: сколько лет минуло, но созданное Луспекаевым ощущается всё острее, всё пронзительнее…

* * *

ОН НЕ УСПЕЛ сыграть Бориса Годунова. Он не успел сыграть Отелло — об этом очень мечтал Товстоногов. Спустя вре­мя, вспоминая замечательного артиста, Георгий Александрович писал: «Только потеряв его, мы поняли, каким поразительным, самобытным талантом был Павел Борисович Луспекаев. Он принадлежит к разряду НЕЗАМЕНИМЫХ. Его место в театре и по сей день вакантно. Его будет не хватать всегда…»

В фильме «Вся королевская рать» роль Вилли Старка прекрасно сыграл Георгий Жжёнов. И тем не менее: те, кто видел сохранившиеся на кинопленке разрозненные сцены со Старком-Луспекаевым, говорят, что это — несравнимо.

«Ваше благородие, госпожа удача!» Ну почему к этому «поразительному, самобытному таланту» ты оказалась такой не­доброй? Ну почему обошлась с ним так чудовищно несправедливо? Ну почему?..

Павел Борисович Луспекаев
Print Friendly, PDF & Email

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *